Г. Ефремов
Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989

ПРИЛОЖЕНИЕ 5.
ПРОЩАЛЬНАЯ  ВСТРЕЧА

(Литва в январе 1991)

Такая седая, скупая земля,
такие тяжелые сны,
и оттепель – беглая злая капель.

И ветки, и ждущие срока листы,
и столько метелей, и столько потерь –
отдать и покинуть нельзя.

Перед самым Новым годом в одной компании самозванный провидец пообещал: «90-ый нам всем скоро покажется райским временем!» А хуже этого 90-го не было года у меня и многих моих близких, не было ещё стольких смертей, разлук и разочарований.

И не было предчувствия новых потрясений. Каждый раз удается поверить, что всё худшее позади.

Горбачев в Новогоднем телевыступлении сказал: «Уходящий год был одним из самых нелегких в нашей истории... Для всех нас, советских людей, нет более святого дела, чем сохранение и обновление Союза».

Опять «мы», опять «все».

Часом позже Ландсбергис обратился к Литве: «Преодолен рубеж – вопреки всем угрозам... Придет время, и мы заключим договор об урегулировании отношений с Советским Союзом... Мы являемся государством – со своим правом на независимость и законным стремлением к его осуществлению. Кто сопротивляется этому нашему праву, тот – продолжатель дел Сталина и Гитлера. Мы не сепаратисты, но они – захватчики...»

До этого дня я не мог одолеть в себе давнюю тягостную раздвоенность. Люблю Литву – и понимаю, что она вернется в свое сердце, отпадет от Российской державы («чудовищной, как броненосец в доке», по слову Мандельштама). Люблю Россию – и понимаю, что она, обернувшись наконец к себе, отдаст Литву Литве и только выгадает от этого. Всё сознаю – и не умею унять боль. Боюсь рубежей, страшно даже представить себе пожизненное бегство из дома домой.

Есть у Ярослава Ивашкевича такое стихотворение, обращение к России:

Что, Россия, скажу тебе – дескать, Пушкина сравнивать не с кем?
Или что беспощадно исхлестан я был Достоевским?
Или то, что я с детства воспоминаньем отравлен:

Свет ночных куполов, и степное дыханье, и Скрябин?
Или то, что в лонах твоих возрастает сладкая нива?

Или то, что пропасть меж нами, которая не заполнима?
Рубеж и рубец, навеки болящая рана?
Или то, что тебя не люблю? Или то, что ты мне желанна?

(перевод Давида Самойлова)

*     *     *

После Нового года я оказался в Москве. Хотелось и было необходимо встретиться с Игорем Калугиным – поэтом, переводчиком, критиком. Этот человек 18 апреля 1990 года посадил в Вильнюсе самолёт, выполнявший рейс Москва-Ленинград. В знак протеста против блокады Литвы. До конца лета Игорь был под стражей. Следствие, по счастью, прекратили. Почти четыре месяца Игорь приходил в себя, и только теперь согласился ответить на мои вопросы, касающиеся этого удивительного полета. Разговор наш длился часа три, и в самом конце Игорь заявил следующее:

«Я пытался противостоять Горбачеву, апеллируя к Ландсбергису. Примерно таким же образом ведут себя противники литовской независимости, обращающиеся за поддержкой к Горбачеву. Сегодня я понимаю: каков Горбачев великий политик, таков и Ландсбергис великий политик. В этом соперничестве своекорыстий я не участник. Пусть другие тягаются, если им не грязно».

8 января я должен был ехать в Литву. В этот день позвонила жена Игоря и сказала, что утром его снова забрали.

Уехать в тот день не удалось. В Литву я попал только 13-го. Об этих пяти днях можно судить по литовской прессе.

*     *     *

«Вечерние новости», 7 января 1990: «ОБРАЩЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА ЛИТОВСКОЙ РЕСПУБЛИКИ: ...Цены на продукты питания повышаются в среднем в 3,2 раза. Это – всего лишь устранение прежних экономических деформаций. В частности, себестоимость килограмма говядины составляет около 6 рублей, а в магазине его можно было купить за 2 рубля... По мнению правительства, дальнейшая ценовая реформа должна проводиться параллельно с приватизацией государственного имущества и иными элементами экономической реформы. Подробное официальное разъяснение касательно заработной платы, цен и компенсаций, а также тексты правительственных постановлений и таблицы компенсаций переданы представителям печати».

«Эхо Литвы», 8 января: «ПЕРВАЯ РЕАКЦИЯ НА ПОВЫШЕНИЕ ЦЕН. Вчера в 17 часов на площади Независимости состоялся митинг, организованный Лигой свободы Литвы. Люди начали собираться гораздо раньше. Выходили из гастронома «Таллин» и, потрясенные ценами, сразу же присоединялись к группам граждан, горячо обсуждавших состоявшееся повышение цен и политику руководства республики... То, что пришлось увидеть в магазинах в понедельник, 7 января, превзошло все наши мрачные предположения о «прелестях» будущей жизни».

СООБЩЕНИЕ ЭЛЬТА: «Командующий советскими войсками в балтийских государствах генерал Федор Кузьмин 7 января в 14 часов 30 минут сообщил по телефону председателю Верховного Совета Литовской республики Витаутасу Ландсбергису, что по приказу министра обороны СССР Дмитрия Язова в Литве начинается принудительный призыв юношей в ряды советской армии. Для этого будет использована специальная парашютная дивизия».

8 января опубликован текст постановления президиума ВС Литвы «О реформе цен». Первый пункт этого документа: «Предложить Верховному Совету на заседании 8 января 1991 года обсудить, соответствует ли решение правительства Литвы о повышении розничных цен постановлениям Верховного Совета Литовской республики». Подпись: В.Ландсбергис. Дата: 7 января.

Таким образом, уже в первый день реформы председатель ВС готовил почву для отмены непопулярного решения правительства. Назавтра будет частично приостановлено повышение цен, кабинет Прунскене подаст в отставку, результатом которой станет удаление от руководства «банды трех бывших красных» – Прунскене, Бразаускаса и Озоласа.

*     *     *

8 января «Вечерние новости» публикуют список самых популярных людей республики 1990 года (данные читательского опроса):

1. В.Ландсбергис – 8106 очков

2. К.Прунскене – 3885 очков

3. А.Бразаускас – 3753 очка.

*     *     *

Ранним утром, еще до рассвета у дверей парламента собралась толпа. К 10 часам группе активистов удалось пробиться в вестибюль Верховного Совета. Массовые попытки прорваться в здание были пресечены применением брандспойтов. В такой обстановке принимается решение о возврате к старым ценам. Вот краткое изложение парламентских прений в это утро:

10 часов 09 минут. Депутат Р.Сурвила предлагает объявить мораторий на повышение цен. Депутат Б.Рупейка полагает, что следует на 10% снизить депутатские оклады. А.Бразаускас предлагает не обсуждать вопрос о ценах до возвращения из Москвы премьер-министра К.Прунскене.

10 часов 13 минут. Объявлено, что толпа уже в вестибюле. Предлагается прервать заседание. Депутат Г.Вагнорюс заявляет о поддержке предложенного Р.Сурвилой моратория на повышение цен. В.Ландсбергис призывает голосовать. Возражения высказывает К.Антанавичюс. Б.Гензялис обвиняет председательствующего В.Ландсбергиса в разжигании страстей и требует его отставки. Голосование проводится.

После голосования В.Ландсбергис обращается к людям, заполнившим внутренний дворик ВС с сообщением об отмене повышения цен.

*     *     *

В тот же день, 8 января, Казимера Прунскене встретилась в Кремле с Михаилом Горбачевым. Сообщение ЭЛЬТА: «На встрече был поднят вопрос о действиях Советской армии в Литве в последние дни, о попытках насильственного призыва юношей в вооруженные силы СССР. М.Горбачев ответил, что по этому вопросу требуется проведение переговоров между представителями министерства обороны СССР и литовской стороной, эти переговоры должны начаться в ближайшее время. В получасовом разговоре была также подчеркнута необходимость начала межгосударственных переговоров между Литвой и СССР. Как сказал М.Горбачев, этот вопрос будет решен на ближайшем заседании Совета Федерации, в субботу 12 января. В ходе беседы М.Горбачев несколько раз особо отметил, что вопрос о самоопределении должен решаться путем вселитовского референдума».

*     *     *

9 января, среда. Объявлено об отставке правительства.

По призыву парламента начинается круглосуточное дежурство у наиболее важных государственных объектов. Люди съезжаются из городов и деревень и, сменяя друг друга, несут охрану зданий. Все – без оружия.

«Эхо Литвы», 10 января: «На всей территории республики осуществляется передислокация вооруженных сил СССР, вводятся новые соединения, некоторые части приведены в состояние боевой готовности. Начата охота за юношами призывного возраста в магазинах, на улицах и в общественном транспорте».

*     *     *

10 января, четверг.

Республиканские газеты последний раз тиражируются в Доме печати. Напряжение растет, но в нем еще нет отчаяния и отчаянности, которые появились восле 12 января. Еще продолжается праздник непослушания.

*     *     *

11 января, пятница.

Все обсуждают ультиматум, с которым Горбачев обратился к руководству Литовской ССР. По радио передается заявление Верховного Совета Литовской Республики, подписанное Ландсбергисом: «Литовской ССР не существует, конституция другого государства на территории Литвы не действует и действовать не будет».

Ровно в полдень началась операция по захвату Дома печати. По сообщениям, в ней участвовали 4 танка и несколько бронетранспортеров. Окружившие здание десантники использовали боевые патроны (ранен один человек). В 13 часов 15 минут произведен холостой выстрел из башенного орудия.

Защитники Дома печати пытались противостоять атакующим, образуя «живую цепочку». Были пущены в ход несколько пожарных рукавов. Дом печати полностью захвачен к 14 часам. Под выкрики «руки вверх! вон отсюда! ваша работа кончилась!» из здания выталкиваются журналисты и работники типографии.

К четырем часам дня становится известно, что десантники использовали пули со смещенным центром.

В 17.00 в здании ЦК КПЛ начинается пресс-конференция. Ю.Ярмалавичюс заявляет журналистам: «В республике создан комитет национального спасения, который берет власть в свои руки. В комитет вошли представители всех демократических организаций. Фамилии членов комитета пока не могут быть названы в интересах безопасности их близких. Местопребывание комитета – Вильнюсский завод радиоизмерительных приборов».

В 18.00 объявлено о начале забастовки вильнюсского аэропорта и железнодорожного узла. Вечером приступает к работе новый премьер-министр Альбертас Шименас и возглавляемый им кабинет.

Вокруг парламента, радиокомитета и телебашни не рассасывается огромная толпа. Она так и будет здесь – до конца января. И позже.

*     *     *

12 января, суббота.

В Вильнюсе выходит единственная газета «Laisva Lietuva» («Свободная Литва») – первый и последний выпуск, созданный журналистами всех изданий, вышвырнутых из Дома печати.

В следующие два дня газеты не выходили. Я буду рассказывать о том, что видел сам или услышал от очевидцев.

Вечер субботы. Перед Верховным Советом – народное гулянье. Поет хор. Пляшет народный танцевальный ансабль. Много молодёжи. Гитары, транзисторы. Все признаки поющей революции.

Два с половиной года бескровного противостояния приучили людей к определенному поведению. Как будто выработались правила игры, в согласии с которыми все ведут себя.

К ночи людей стало поменьше.

Субботняя телепрограмма растянулась далеко за полночь, ещё и поэтому к двум часам уснули немногие.

*     *     *

13 января, воскресенье.

В два часа ночи содрогнулся воздух.

Озарилось небо.

Живущие неподалеку от телестудии и башни видели и слышали всё – до подробностей. Остальные ужасались, трепеща от беспокойства и неведения.

Канонада затихла через полтора часа.

В 4.47 вышла листовка с информационным сообщением:

«Правительство Литовской Республики продолжает работу. Положение контролируется, поддерживается связь с городами и районами Литвы».

Еще не узналось, что новый премьер-министр исчез из города, бросился вывозить семью в безопасное место. Он явился в столицу лишь на вторые сутки, когда его обязанности перенял Гедиминас Вагнорюс.

Движение на городских улицах усиливалось.

5.04. Информация министерств внутренних дел и здравоохранения:

«На 4 часа 30 минут – 11 убитых и 108 раненых. Министр здравоохранения Юозас Олекас обращается к мировой общественности с просьбой присылать лекарства, хирургические перчатки, перевязочные и болеутоляющие средства».

*     *     *

Воскресное утро, 13 января. Вильнюсский вокзал. В зале ожидания работает видеомагнитофон. На экране раз за разом прокручивается пятиминутный ролик: дрожащие руки ведущей Эгле Бучелите. «Они уже в здании телецентра. Я должна попрощаться с вами...» Камера выставлена в редакционный коридор: россыпь десантников. Рвут на себя двери. Один, заметив объектив, подходит вплотную и закрывает всё. Изображение гаснет, звук обрывается. И снова Эгле Бучелите закусывает губу, перебирает трясущиеся в пальцах бумаги: «Я должна попрощаться с вами...»

*     *     *

На перроне возле первого пути лежит на асфальте человек, бьется головой о чугунную тумбу. Над ним растерянный полицейский. «С виду не пьяный. Я вызвал скорую, но когда теперь приедет...»

Привокзальная площадь. Какая-то незнакомая бледность на лицах у всех. И город в дожде, – заплаканный, но как-то не так, не по-обычному.

В толпе у троллейбусной остановки – старая, седая, тощая полька. На голове терновый венец, вокруг пояса колючая проволока. Огромный деревянный крест на шее. Юбка из драной холстины. Она крестит прохожих и кричит:

– Мир всем добрым и гонимым! Мир всем гонимым и добрым!

Мы садимся в один троллейбус. Перед тем как взойти на ступеньку, она разувается и едет уже босая.

Минуты две она стоит молча, потом громко, но спокойно произносит:

– У Леха тоже на сразу получилось.

Вошедшие на остановке суют ей милостыню. Она изумленно разглядывает монеты и бумажки:

– Казимира могла бы и поумнее!..

*     *     *

Тихая толпа вокруг парламента. Радио передает новости на трех языках – беспрерывно. Люди слушают, подходят со всех концов. Все окрестные улицы и проулки забиты транспортом – Литва съехалась в Вильнюс. Вильнюс сжался до пятачка вокруг площади Независимости.

Теснота. Сосредоточенность. Открытые грозные слезы.

Полгорода возле Верховного Совета слушает новости из динамика. Остальные полгорода и вся Литва – у приемников. Сквозь треск и вьюжный вой пробивается Вильнюс.

*     *     *

Валериан Домбровский – мой друг, художник, беспокойный вильнюсский отшельник. Так тихо и безмятежно было всегда у него на Зверинце. Это малоэтажный, деревенский, неприбранный район, чьи улочки и береговые излучины уютнее любого обжитого дома. Это предместье начинается за мостом у самого порога Верховного Совета. Это Вильнюс – в самом его центре поместилась нетронутая окраина. Я когда-то элегически вздыхал:

Ветер и девушка –
                  на мосту в Зверинце.
Девушка смотрит вниз
и грезит о принце,
а сырые ладони ветра
отпечатаны на ее плаще.
Сколько острого снега и свиста
было в осенней праще!
А теперь тоска
покатилась бессильным солнцем
к подагрическим уличным соснам...
Дрожью ветра
                  и хлопьями небы
тебя люблю...

Теперь этот мост завален бетонными сваями, заставлен обезжизненными грузовиками. Баррикада. По нему уже не проедешь. Пройти – и то непросто.

Отвожу знакомых москвичей не вокзал. Они приехали в Литву отдохнуть и попали, что называется, под раздачу. Удается взять билеты на калиниградский поезд. Уезжают.

Не стоянке такси предлагают водку по 25 рублей. Предлагают не таясь, громко, но как-то вяло.

У прохожего работает транзистор, и мы слышим: «В 20.00 железнодорожники объявили о прекращении забастовки».

Мы это уже поняли.

*     *     *

Слухи о введении комендантского часа. То ли с 22.00, то ли с 23-х. Ясно, что никто не подчинится. Все уже сильны отчаянием и общей горестной спаянностью. Страх, если и был, прошел. Возмущение и злоба заместились скорбью.

Куда девается ненависть? Если бы она нашла какой-то яростный выход, проявилась в буйстве и непосредственном действии – это было бы страшно, но понятно и объяснимо. А тут – терпеливое жертвенное сопротивление. Воистину: насилие калечит прежде всего самого насильника. Прежде всего – ибо он искалечен еще до того, как причиняет увечье другому.

*     *     *

21.00. Сообщение из Северного (военного) городка, где шли переговоры между депутатами парламента и командованием вильнюсского гарнизона: военные никаких действий ночью не предпримут.

По радио просят принять на ночлег тех, кто приехал на дежурство к Верховному Совету. Люди уводят иногородних по домам – кто скольких может.

*     *     *

Иду через мост почти в ногу с каким-то взъерошенным человечком. Судя по говору – белорус. Он всё что-то бормочет:

– Столько людей созвал на свою защиту! Крови-то не жалеют... Без крови какая свобода! А сам теперь в героях будет ходить.

Это про Ландсбергиса. Спрашиваю:

– Думаете, надо было разойтись и послушно отдать телевидение?

– А Бог его знает, что надо. Я тем этой ночи никогда не забуду. Раньше можно было еще гадать – отделимся,  не отделимся, теперь-то уж всё! С такими разве можно в одной хибаре? А Ландсбергу они точно помогли! Как сговорились.

Это я услыхал ночью от случайного заплаканного человека.

Ландсбергис сумел перетянуть на себя внимание, и теперь все события воспринимались в одном преломлении: понижает это его шансы или же возвеличивает его. Недоброжелатели, даже ненавистники с трудом отыщут в его речах и поступках материал для обвинений. Сторонники и поклонники – почти ничего, кроме банальностей и вычурных высокопарных словес процитировать не смогут. Но: этот человек создал жизнеспособную структуру власти, как ее ни называй. Для политика, чей практический опыт измерялся всего-то месяцами – это высокая и надежная характеристика.

Он очень труден в общении.

Его почти невозможно сдвинуть с облюбованной позиции.

В паре с динамичным, обаятельным и контакным премьером или вице-премьером – ему бы не было цены.

Я не поклонник Витаутаса Ландсбергиса. Просто я понимаю, какую ношу он принял. И желаю ему достойно справиться с непомерной нагрузкой.

*     *     *

За мостом, на улице Мицкевича, скопление легковушек и автобусов: люди съехались на дежурство. Возле распахнутой двери «Икаруса» трое слушают одного:

– Когда к башне подъехал первый танк, стрелок закричал: «Заткните уши, откройте рты!» Потому что они собирались холостыми палить, а от холостых такой звук ужасный, просто с ног валит.

В автобусе работает приемник.

22.40. Сообщение из Каунаса: в городе порядок. Дежурства у важнейших объектов не прекращаются. Городские власти обратились к военным призывом не поднимать оружие против мирных людей. Противоправные действия, обращенные к рядовым и офицерам, будут немедленно пресекаться. «Военные и их семьи могут спать спокойно».

23.00. Правительственное заявление: «Потеря телевидения не означает потери государственности».

Возвращаюсь в квартиру Домбровских. Валериан – «продавец дождя», как его иногда называет в городе – сидит на кухне, обхватив голову руками. Его двоюродный юрат Миша затягивается сигаретой:

– Часа в два я вышел сюда, на кухню, покурить. Я смотрел из окна и вдруг увидел на улице танк. Он как раз выехал на свет и остановился. И выстрелил. Это так страшно ночью, когда звук слышен далеко-далеко... Зачем они стреляли?

Я позвонил старому товарищу, сотруднику официальной газеты «Эхо Литвы». Хотел узнать самые горячие новости. Телефон не отвечал. Потом оказалось, что моего друга увезла в ту ночь «скорая». Вот что он увидел из своего окна и успел передать в редакцию:

«Между двумя и тремя часами ночи к жилому дому по ул. Карла Маркса, 25, подъехали на грузовике 15 военнослужащих, вооруженных автоматами. Они внесли какие-то, видимо, очень тяжелые, ящики в третий подъезд. Некоторые из них переоделись в гражданское и уехали на нескольких «жигулях». Остальные уселись в грузовик. Вокруг дома все это время патрулировали 5 солдат с передатчиками. До 6 утра зафиксировано 5 таких рейсов с переодеванием. Руководил операцией человек в штатском».

23.20. По радио сообщили, что генерал Кузьмин пообещал ввести десантные части в Эстонию.

23.56. Подхожу к зданию Верховного Совета. Баррикады всё гуще и выше. Набережную перегородили тяжелые трактора. Весь парламент по периметру опоясывает железная арматура. Беспорядочно переплетенные железные стержни напоминают терновый венец. На его шипах болтаются проколотые советские паспорта, военные билеты, орденские книжки. Всё оклеено плакатами, много карикатур, детских рисунков, воззваний.

Всё больше костров. Вдоль тротуара горой навалены шпалы – их по одной кладут в огонь и так согреваются.

Встречаю знакомого, он подает термос. Отхлебываю кофе, слушаю хрип и клекот:

– Это не просто мерзость – это великая глупость! Теперь нет пути ни к какому компромиссу – за эту ночь Москве придется платить одним: уходом отсюда. Мы знаем, что ни русские, ни поляки, да и коммунисты ни в чем не виноваты, – но как им, как вам теперь жить? Как может великая держава доверяться проходимцам? Как можно, борясь с Ландсбергисом, давать ему такой шанс? Ведь он шахматист, даже чемпионом Литвы был, – такие промахи он использует мгновенно и безжалостно! И правильно: с такими соперникамм говорить не о чем, с ними всё ясно.

Про Ландсбергиса многие стали говорить просто: он.

Уже после той ночи распространилось мнение, будто он висел на волоске и не сегодня-завтра должен был уйти в тень. Будто бы. Лично я убежден, что это блеф, что положение Ландсбергиса было достаточно прочно. Но всякому в Литве известна способность этого человека создавать и обращать себе на пользу любые скандалы, конфликты, недоразумения. В январе 91-го его противникам померещилось, что, сея ветер, они пожнут победу. Они приблизили собственный крах.

Кажется, Талейран сказал: «Это хуже, чем преступление – это ошибка».

*     *     *

Ночью на кухне пишу, сам не знаю что: стать не статью, заметку, листовку?.. Потом под названием «После бойни» это сочинение напечатает «Республика». Я с неимоверным скрипом отправил этот текст в Москву, он вволю напутешествовался по редакциям, устарел и был справедливо сочтен излишне эмоциональным. Вот его обрывки:

«Чего они добились? Хотели разобщить и поставить на колени Литву? Литва давно не была так едина и духовно, душевно сильна, как сегодня. Это и есть подлинное возмездие... Это и есть победа нравственности над политикой... А как быть нам? Мы можем и должны вспомнить, что мы не просто русские, татары, чиновники, военные, партийные, – мы смертные люди, жертвы безжалостной империи, которую мы обязаны убить в себе. В этом наш долг перед всем миром. Вдруг именно теперь мы поймем, что этот совместный, прекрасный, изнурительный труд – разрушение общей тюрьмы – соединяет нас крепче любого союзного договора. И тогда из общего нашего дела родится та Хартия Согласия, главными словами которой станут Совесть, Милосердие и Правда... Не могу удержаться и переписываю на этот лист четверостишие Марины Цветаевой:

Бог! Если Ты и сам – такой:
Народ моей любви
Не со святыми упокой –
С живыми оживи!..»

*     *     *

14 января, понедельник.

Выходит «Республика»: названы по именам пятеро убитых. В конце номера на черном фоне: ИУДА. И фотография Болеслава Макутыновича, командира вильнюсского ОМОНа. Сказано только, что он предал своих соратников, Литву, всех нас... Изумило отсутствие подробностей. Вообще горько, что появился привкус истерики...

Раннее утро. Колокола. Это раньше всех проснулся православный храм у реки.

Начинаются три дня траура.

Возле Верховного Совета вывешены листки с биографией нового премьера Гедиминаса Вагнорюса: родился в 1957, инженер-экономист.

У входа в редакцию «Республики» небритый полуоборванный человек играет на канклес (литовские гусли). Рядом с ним полицейский из охраны МВД Литвы – внимательно, как-то строго слушает. Люди останавливаются и идут дальше.

Только «Республика» работает у себя дома – все остальные редакции разбросало по городу. Никого не найдешь.

14.00. Умолкают радиоточки – это десантники добрались до городского радиоузла.

Город, как это ни удивительно, оживает. Первые улыбки. Более внятные, чем вчера, и уверенные жесты. Как скоро всё становится бытом. И костры на улицах, и стрельба, и готовность к смерти. И это у литовцев, для которых здравый смысл и осмотрительность всегда были самыми ценимыми качествами.

Нелитовцам зябко. Да и как иначе? Но предупредительность и солидарность никогда не были так явны, как теперь. Валентина Домбровская, хозяйка дома, где я остановился, сетовала:

– Вот бы сразу всё повернуть к миру и сотрудничеству! А то ведь сколько всего пришлось наслушаться за время этого возрождения!

Гордыня, завладевшая частью общества, выражалась (пусть и не слишком резко) во многом: в жестких законах, в неадекватном поведении политиков, в общении обыкновенных, «неофициальных» граждан. Всё это и естественно, и досадно. На пустопорожнее тягание «кто страдал больше» ушли драгоценные годы, когда можно еще было с меньшими потерями утвердиться на верной колее. 

Гром не грянет – мужик не перекрестится. Это и про литовского мужика.

Гром, грянувший 13 января, напомнил, что все мы ранимы и смертны. Что все мы равны.

*     *     *

15 января, вторник.

Только в этот день я обратил внимание на заклеенные накрест окна. От танковых залпов вылетело много стекол, поранились люди. Где в такую пору достанешь оконное стекло?

Возле ТВ на ул. Конарского – свечи и венки. По одну сторону улицы – траурная процессия. По другую – улыбающиеся прапорщики с автоматами наперевес. Один – явно кавказец. Наверное, плакал и сжимал в негодовании кулаки, когда дело шло о родном Тбилиси или Баку. Слаб человек...

Выходит «Республика» на русском. Уточнена хронология той ночи:

1.50 – первые выстрелы у телерадиокомитета.

2.00 – начало штурма телебашни.

2.30 – в морг на Полоцкой улице доставлен первый убитый.

3.10 – Верховный Совет и кабинет министров работают. У здания дежурят более 40 000 человек.

5.10 – министру иностранных дел А.Саударгасу поручается сформировать правительство республики за границей.

5.35 – литовскому представительству в Москве присвоен статус посольства, а постоянному представителю Э.Бичкаускасу – ранг посла. Одновременно по решению Верховного Совета Литвы посол отозван из Москвы.

*     *     *

На уголке стола во временной редакции «Эха Литвы» пишу заметку в номер:

«ТОЛЬКО ДВА ВОПРОСА. 15 января Михаил Горбачев перед участниками сессии Верховного Совета СССР изложил свой взгляд на события в Литве. Оправдывая вмешательство армии, Горбачев привел два аргумента: во-первых, 3-ий съезд народных депутатов поручил ему добиться от Литвы повиновения; во-вторых, войска помогали угнетаемому некоренному населению и преследуемой компартии. В связи с этим возникают два вопроса. Перекладывая на депутатов (т.е. на всех нас, ибо это мы всеобщим голосованием их избрали) ответственность за пролитую кровь, не вынуждает ли нас президент задуматься: а мы именно этого и просили – отечественной войны с самыми цивилизованными, самостоятельными и решительными республиками? Литвой, например, или Россией? И второй вопрос, о братской помощи русским и коммунистам. Что же, именно теперь, после 13 января, им стало намного легче жить?..»

*     *     *

В половине одиннадцатого подхожу к Верховному Совету. Какие-то бокастые русские тетки раздают пирожки, бутерброды и кофе.

У самого входа, уже заваленного бетонными блоками, идет месса. Радиотрансляция чуть отстает от живого звука – голоса двоятся. Всё раздвоено в этот туманный вечер. Да и туман ли это? Скорее пар от нашего дыхания.

Огибаю здание, разглядываю воззвания и плакаты. На одном листе надпись жирными корявыми буквами – наотмашь по лицу Горбачева:

УБИЙЦА, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!

Почему-то вспоминаю давнее интервью Озоласа: «Может случиться так, что сам Горбачев откажется от политики, линии, стиля, которые по праву носят его имя. Ну что ж, мы будем вынуждены продолжить его дело уже без него».

Повсюду полевые кухни, мотки колючей проволоки, поленницы.

*     *     *

16 января, среда.

День похорон.

В газетах и по радио сообщают, что вчера эстонское Интердвижение вручило руководству Эстонии требование отставки.

Римас, мой товарищ, в ту ночь был вместе с дочерью у радиокомитета. Они специально приехали на дежурство из Купишкиса за 150 км. Мы стоим в толпе у Кафедрального собора, ждем, когда будут выносить гробы. Римас шепчет мне на ухо:

– Сначала подъехала бронемашина с рупором. Стали по-литовски и по-русски объяснять, что власть перешла к комитету спасения, что скоро для всех начнется радостная сытая жизнь. Всех попросили отойти от дверей. Люди запели и взялись за руки. Подъехало несколько танков и БТРов. Выскочили солдаты. Дали несколько очередей по стенам и окнам. Посыпалась штукатурка, и мы поняли, что стреляют не холостыми. Мы просто стояли, никого не трогали. Они стали нас расшвыривать. Мы кричали «Lie-tu-va». Всё было в дыму. Шум адский, выстрелы. Удары, брань. Я попробовал вытащить какую-то женщину из этой свалки, подумал, что она в обмороке. «Скорая» не могла подъехать к входу, мы сами в этой толкотне и неразберихе выносили раненых. Им было, наверное, очень больно. Потом уже, когда возвращались домой, мне сказал один земляк, ему сильно досталось от десантников, чуть в больницу не угодил: «Всё, в другой раз с пустыми руками не поеду». Ну а как по-другому?..

Процессия медленно выплеснулась из Собора. В центре площади начиналось что-то вроде прощального митинга. Не было силы слушать, самые благородные слова казались кощунством. Мы пошли вдоль речки туда – к парламенту. Он уже стал для всех нас точкой величайшего притяжения. Без него невозможно было прожить и трех часов.

С тыльной стороны здание Верховного Совета уже опоясывал ров. Мы кое-как перебрались на ту сторону и подошли к запасному входу, которым теперь все пользовались как парадным подъездом. А это – боковая дверка со стороны реки. У меня был пропуск, а у моего собрата по этой январской беде никаких мандатов не было. Мы зашли в вагончик охраны, где заодно проверяли документы и выписывали пропуска. Работал телевизор. Как раз показывали «Наших» Невзорова.

Обыкновенный нашизм.

*     *     *

Утром 17 января, в четверг, я брел площадью Ленина, которая уже поменяла название на уютное старенькое Лукишки. Был густой и низкий туман. Верхняя часть ленинского туловища с рукой, призывно обращенной к зданию КГБ, выглядела жутко и смехотворно. Это было впечатляющее зрелище в рассветной мутной мерзлоте. Раньше Ленин со всех сторон озарялся прожекторами, а теперь ему было темно и сиро. Что-то жалобное проступало в облике злосчастной статуи. И судьба ее ждала – незавидная. Хоть и не такая страшная, как у тех, кто поверил призывному жесту...

В тот день я навестил свою деревню. Возвращался часа в четыре. Почему-то свернул с магистрали перед самым въездом в город, решил прокатиться по менее привычным местам, дать глазам отдых... В полукилометре от перекрестка меня остановил патруль. Пассажиры двух других машин уже стояли у обочины, руки на затылке.

Я ухал не на своей машине, доверенности не было. К тому же я понятия не имел, что лежало в багажнике, под сиденьями и т.д.  Бог знает, что эти люди могли посчитать оружием. Когда солдатик попытался открыть багажник, я инстинктивно сделал шаг вперед – и от любопытства, и оттого, что хотел научить, как отмыкается ржавая крышка. Он дернулся ко мне, – прямо перед лицом воздух рассекло лезвие штыка. О чем думал в такую минуту советский человек? «Только бы не попортил куртку, где я такую возьму».

Всё обошлось. Я ехал в город и думал, что военные не на шутку испуганы. Это было видно по всему – по темпу речи, повадке, походке. Они впрямь ждали выстрела из-за угла или удара ножом в спину от каждого второго встречного.

*     *     *

Вечером 17-го на втором этаже Союза писателей сочиняем благодарственное послание демократическим силам России. После трехчасовых мук составлен вполне достойный и краткий текст. Эти слова признательности за поддержку в трудную минуту, обращенные к России и другим странам и народам СССР, я продиктовал маме по телефону в Москву. Она обещала через Булата Окуджаву довести это письмо до сведения Федора Бурлацкого, главного редактора «Литературной газеты». Нам померещилось, что так будет быстрее и проще.

Через два часа позвонили из Москвы и сказали, что текст должен быть обязательно подписан и заверен. Первым нашим движением было – безотлагательно выполнить эту ординарную по советским меркам, но совершенно безумную в наших условиях просьбу. Уже наступила ночь и с ней – комендантский час. Город вовсю потрулировался.

Прошло немного времени – и меня охватил бешеный стыд. Кем надо быть, чтобы тут заподозрить фальшивку? Каково было нам тогда смотреть в глаза друг другу, каково было вспоминать только что произнесенные и записанные слова о храбрости и самоотверженности тех же москвичей?..

*     *     *

18 января, пятница.

Выходит газета «Согласие», как и все другие – на одном листочке. Вот некоторые сообщения из нее:

«Попытки вильнюсцев установить недалеко от телебашни памятный крест – не удаются. Десантники отгоняют людей дубинками. Военные захватывают всё большее пространство вокруг телецентра.

Продолжается демонстрация силы. Поздно вечером более десятка БМП ездили по улицам вокруг телебашни. Около полуночи несколько тяжелогруженых боевых машин двинулось в сторону Каунаса».

*     *     *

Вчера началась «Буря в пустыне». Нету ни сил, ни времени переживать это грандиозное событие. Так быстро и непоправимо смещается представление о масштабах...

Едем по делам в Молетай. Едем с Валерой Домбровским и его младшим сыном Денисом. Валера за рулем, а я читаю газету.

«НАПАДЕНИЕ НА ДЕПУТАТА. В ночь с 17-го на 18-е января на Каунасском шоссе военные совершили насилие в отношении депутата Верховного Совета Видмантаса Павилёниса. Вот его рассказ об инциденте:

– Это было в 22 часа 10 минут. Я увидел, что по обе стороны дороги стоят бронетранспортеры, полно солдат. Остановили и нас, обыскали автомобиль. Я предъявил удостоверение, заявил о депутатской неприкосновенности. На мои слова не обратили внимания, приказали повернуться спиной к шоссе и, подняв руки, заложить их за голову. Так я и простоял два с половиной часа...»

Пусть патриоты представят себе такую сцену: нашего депутата на нашей земле обыскивает, к примеру, китайский патруль, призванный защитить попранные права китайцев-лесорубов...

*     *     *

В райцентре, в Молетай, нам рассказывают о крестьянине, который заколол двух боровов и повез их в Вильнюс – покормить защитников Верховного Совета.

Едем домой, а из приемника льется пульсирующий голос Маши Круповес, нашей любимой подруги. Она поет в здании забаррикадированного парламента – поет по-польски, по-литовски, по-еврейски. И мы слушаем и льем слезы.

Как мы сладко плакали в те горькие дни и ночи!

*     *     *

Наутро я отнес в редакцию «Эха Литвы» заметку о том, что не давало мне спать всю ночь. Материал этот не успели напечатать, а я все-таки хочу, чтобы он, пусть в качестве предупреждения, был обнародован.

ЛОВУШКА

Думаю, еще не поздно сказать о грозной опасности, нависшей над всеми, кто дежурит у Верховного Совета или просто ходит по площади Независимости. И без того не слишком просторная площадь, замкнутая почти со всех сторон сплошными зданиями и выходящая к реке, – теперь она стеснена баррикадами и противотанковыми укреплениями. Страшно подумать, что произойдет в случае атаки на Верховный Совет, когда нападающими будут блокированы набережная и узкий проход между зданием парламента и Национальной библиотекой. Толпы людей кинутся во дворы и проходы между завалами. В давке, которая неминуемо начнется, пострадает по меньшей мере несколько сотен человек. Это самый скромный прогноз без учета артиллерийской канонады и автоматного обстрела, ставших уже привычными. Необходима специально организованная и постоянно действующая служба оповещения и эвакуации, способная обучить людей и помочь им в сложную минуту. Следует сделать всё необходимое для реконструкции защитных сооружений; заранее проинструктировать жителей окрестных домов, которые будут укрывать раненых и преследуемых... Я совершенно убежден: даже если штурм не состоится, эта работа должна быть проведена...

*     *     *

На площади перед парламентом в прозрачных коробках с прорезями – пожертвованные пятидесяти- и сторублевки. Пройдет несколько часов и денежная реформа превратит это богатство в пыль.

Встречаю знакомого, он служит в аэропорту.

– Представляешь, являюсь в понедельник на работу, а там, как змеиное шипение, из каждого угла: так им и надо, давно бы их так! Вот и пришлось мне уйти. Получается, что я один провожу забастовку. Безработный я теперь. В отделе кадров мне еще раньше сказали: ты же русский, как тебе не совестно быть в стороне от нашего святого дела!.. Вот оно – их святое дело: глухо и слепо давить чужих и своих, в буйстве круша правых и виноватых. Конечно, и у литовцев этой швали хватает. Но это уж их литовское святое дело – разбираться со своими «патриотами».

*     *     *

Через два месяца я прочту в «Московских новостях» (17 марта 1991) интервью с заместителем генерального директора Департамента госбезопасности Литвы Данасом Арлаускасом:

– О масштабной дестабилизации внутриполитической обстановки в Литве мы сообщали еще с октября прошлого года. Всё началось со штаба КПЛ-КПСС, где формировался соответствующий план мероприятий, резко активизировались контакты с ЦК КПСС, с военными, вовсю заработали аппараты правительственной связи. Началась пропагандистская обработка центра: пошли письма, телеграммы, заявления трудовых коллективов, постановления всевозможных комитетов. Горбачев был ими буквально завален. И одновременно – поток служебной дезинформации руководства страны о положении в Литве. Вильнюсский горком собирал руководителей союзных предприятий, секретарей партийных организаций, и им прямо поручалась организация различного рода петиций. Активизировалась агентура КГБ. МВД начало проводить разнообразные социологические обследования, каждый крупный завод получил своего постоянного куратора в ЦК КПЛ. Знал ли Горбачев заранее об акциях ЦК КПЛ-КПСС в Вильнюсе? Нет. Ему было доложено, что зреет народное возмущение. Таким образом, руководство ЦК КПСС и военные оставляли себе поле для маневров. В случае успеха, в котором они не сомневались, руководству страны оставалось только приветствовать свершившийся факт.

*     *     *

Снова еду в Москву. На прощание подходим к Верховному Совету, укрытому бетонными глыбами почти до третьего этажа.

– Игра в Парижскую коммуну, – огрызается мой приятель-скептик.

Не думаю. Главное в том, что будущим мятежникам придется убить уже не 15 а 150 или 1500 человек. Укрепления эти, возможно, и бутафорские, а решимость выстоять – неподдельная. Кого-то из штурмовиков перспектива такой крови – остановит.

*     *     *

На ступенях библиотеки встречаю бывшую однокурсницу. Белоруска, учительствует в деревне.

– Я все эти дни была тут. Знаешь, как началось: к Дому печати подъехал танк, разворотил газон, раздавил тротуарные плиты... Я уже тогда, до всех убийств и погромов, это увидала и заплакала: что они делают с нашим Вильнюсом?

Сигарета дрожит в ее пальцах, морщится подбородок:

– За что? Что мы им сделали?

Вильнюс-Москва, январь-март 1991;
ноябрь 2006