Г. Ефремов
Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989

ПРИЛОЖЕНИЕ 6.
БАЛТИЙСКИЙ  РАЗЛОМ

фрагменты политической автобиографии В.Ландсбергиса13

У истоков Саюдиса
На ступенях Кремля, на Балтийском пути
Вновь независимое государство!
Послемартовские бури. В тисках оккупации
Горбачев и неровный путь к переговорам
Мораторий и стратегия постепенности
Правительственная драма
Добровольцы
После бойни. Плебисцит
Государственный бандитизм
1992-ой. Трудная свобода
Эпилог, но не завершение

У  ИСТОКОВ  САЮДИСА

Как рождается политическое движение? Как и когда начался Саюдис?

Он выглядел рекой, которая берет начало неизвестно где. Один ручей вытекает из лесного болота, другой из кипящего песком родника. Потом многие речушки сливаются в одну и становятся тем, что вправе называться рекой и чему уже можно дать имя. Трудно выяснить, какая из речек была главной, с какой началась река и кому обязана своим именем.

Так же и Саюдис. Без сомнения, он возник по решению общественного собрания 3 июня 1988 г., однако существовал и раньше. В тот день он обрел общую организационную форму, вобравшую другие формы. Были у нас и примеры, один из них – уже действовавший Народный фронт Эстонии. Весной того года литовские сторонники реформ и возрождения общались с эстонцами. Эстонцы рассказывали  о своих делах, об идее хозяйственной самостоятельности и программе экономических реформ. В Литве тогда тоже намечались реформы, более радикальные, чем в остальном Советском Союзе. Академия наук готовила новый вариант конституции ЛССР, определяющий суверенные права Литвы.

В поисках истоков Саюдиса можно вспомнить более ранние времена, а еще лучше вернуться в довольно отдаленное прошлое. В послевоенные годы действовали вооруженные организации сопротивления, пользовавшиеся этим словом. Одной из них был Союз (Саюдис) Борьбы за Свободу Литвы. Подбирая в 1988 г. название для новой организации, можно было обратиться ко временам 1944–49 г. или  к более поздней ситуации, за десять или пять лет до зарождения Саюдиса.  Этот период характерен постоянной борьбой отдельных людей или групп с такими опасностями,  как загрязнение окружающей среды или уничтожение исторических памятников.

...Родники, ручьи. Наше движение – Литовский Саюдис – зародилось и возникло неизвестно когда. Оно явилось как воля к сопротивлению, проявившаяся уже в 1940 г., а можно усмотреть ее и сто, и тысячу лет назад. Тут нет конца и начала, и никогда не будет окончательной победы. В 1988 г. разрослось политическое движение, которое поддержали люди, и нам удалось одолеть поначалу своего местного, а потом и главного монстра.

Это было не просто "движение за реформы", хотя мы пользовались таким наименованием для прикрытия. Мы действовали легально – в рамках существующих законов, – однако конечной целью было не исправление Советов, а возрождение Литвы. Наверное, мы выглядели слабо по сравнению с исполинской силой противника, который навалился на нас, а мы упорно защищались. Мы вжались в угол, только бы нас не задавили совсем, и, что же, выстояли! Вышло как в шахматной партии: когда атака соперника захлебывается и иссякает, тогда можно самому перейти в контрнаступление. Наша природная стойкость не позволила врагу объявить нам скорый мат, прикончить  Литву и Саюдис. Свои позиции мы обороняли мизерными силами, но соперник постоянно делал неверные ходы, ибо противостояли ему не только мы, но весь цивилизованный мир. В жестоком бою враг оказался истощен, хотя и успел нанести Литве страшный урон. Но и того, что осталось, хватило для создания мощного движения, способного не только защищаться, но и делать активные атакующие ходы. Мы пошли навстречу событиям, мы сами творили историю, мы сами нанесли сопернику решающий удар. Через два года сложилась равная позиция, начался размен фигур.

Тактика Саюдиса была – стоять и держаться. Очень уж рьяно не нападать, учитывая возможность разгрома, однако быть постоянно активными, ибо атака соперника явно выдыхалась. Нам противостояла великая мощь, но силы врага были уже рассеяны и лишены единого командования. И в стане противника поняли, что шутки кончились. На нас покрикивали, давили, клеветали, но сами обманывались, полагая, что владеют ситуацией и потому могут позволить нам недолго покуролесить.

В своей стратегии мы опирались на установку, что приближается распад империи зла – она разделится на множество государств, и об этом надо говорить. Мы считали необходимым говорить об этом спокойно, убеждая других и себя, что отделение произойдет нормально, ибо революции, перевороты, кровопролитие – явления аномальные, неприемлемые. С народами надо советоваться, а не бранить и грозить, люди в состоянии понять друг друга. Кроме того, наша моральная стратегия предусматривала, что перед нами не безумный выродок, хотя отчасти это было именно так.

Объявленная Горбачевым перестройка дала нам великолепное оружие. Ситуация изменилась, мы уже не были "против" системы, народа и т.д. Теперь мы были "за" перестройку, гласность и Горбачева (за Горбачева – условно или на время). Враги наши никуда не делись, но явными были те, кому не по пути с "перестройкой", это они шли "против". Положение менялось понемногу, ибо литовская номенклатура была очень провинциальна. Первые признаки гласности обнаружились в журнале союза писателей, затем осмелели и другие. Свобода слова и мысли становилась реальностью и проявлялась непрестанными собраниями. На одном собрании философов и деятелей искусства я обильно цитировал высказывания Э.Шеварднадзе о перестройке и насущных внутренних делах. В Литве власти так не разговаривали. Из зала меня спросили, а что я сам думаю о перестройке, дескать, цитировать легко. Вопрос был провокационный, однако я с удовольствием ответил примерно следующее: "Перестройка дает нам возможность, которую нельзя упустить. Было бы непростительно остаться лишь наблюдателями, не включиться самим в работу. Быть может, в Москве всё рухнет, тогда не спасемся и мы, – не стоит питать иллюзии, всё возможно. Однако, будет неразумно – только пассивно смотреть, чем это кончится. Есть шанс – уцепимся за него!"

Ручьи и речки стекались к водопаду. Дорогу пробивали дискуссионные клубы, в которых люди спорили обо всем. Это и было самым важным – самовыразиться, высказаться, вступить в спор. Литва пробуждалась, Вильнюс кипел. Вчера – встреча в клубе философов, завтра – у писателей, в конце недели – у архитекторов, а сегодня собираемся вместе с молодыми музыкантами и, если хватит времени, еще заскочу к художникам. Недостатка в приглашениях не было, но и без них – по всему городу объявлялось: где, когда и какое происходит собрание.

Уже какое–то время были активны философские клубы. В них обсуждались проблемы духовного развития молодежи, решалось, каким быть реформированному, гуманизированному народному просвещению Литвы. Заметное собрание состоялось в помещении союза художников. В тот день молодой философ Арвидас Юозайтис лихо обошелся с местной литовской властью и коммунизмом. Впоследствии эта лекция широко распространилась и была многими прочитана. За десять лет до этого Юозайтис очутился бы в психиатрической больнице или в лагере. В 1988 году серьезные кары не грозили. Юный философ стал героем, имя было на устах у всех, на некоторое время он стал олицетворением перемен.

Довольно скоро мы поняли, что надо поощрять любой прорыв свободной мысли и что мы должны друг друга поддерживать. Руководителям творческих организаций я роздал тезисы, рекомендовал принять их на общей конференции, если таковая будет созвана. Там говорилось о необходимости по–новому формулировать и реализовывать конституционную идею суверенитета Литвы, о защите прав верующих, об объявлении литовского языка государственным, о приоритете литовских законов перед законами и постановлениями Москвы, которые для Литвы могут быть губительными.

Мы полагали, что нужно следовать примеру эстонцев, которые уже организовали Народный фронт. Группа решительно настроенной молодежи взяла на себя инициативу созвать публичное собрание и учредить какую–либо организацию. Узнав, что Академия наук готовит дебаты об экономической ситуации и перестройке, они вознамерились влиться в это собрание, которое должно было состояться в большом зале Академии в центре города. 3 июня 1988 г., едва  распахнулись двери академического зала, в него набралось более 500 человек. Хотя председательствующий академик Эдуардас Вилкас предупредил собравшихся, что будут обсуждаться только научные, экономические вопросы, но проблема реформы, или перестройки, была единственной, о которой мы спорили в той накаленной атмосфере. Поддержку мы получили со стороны академиков Антанаса Бурачаса и Юозаса Булаваса. Кто–то засомневался, позволят ли новой организации работать (и в каких рамках?) и не следует ли для начала спросить ЦК,  тогда я сказал, что надо не спрашивать, а действовать, и когда нас остановят силой – это и будет ответом. Кончилось тем, что собрание сформировало комитет из тридцати пяти человек, который мы чуть позднее назвали Инициативной группой Саюдиса. Провозглашенной целью было ускорение перемен и сплочение разрозненных элементов в единое движение, добивающееся демократии и суверенитета Литвы.

Первое собрание Инициативной группы состоялось в заброшенном здании при вильнюсском Кафедральном соборе. Эта постройка была единственной сохранившейся частью Нижнего замка Великих князей Литовских. Без приглашения на это собрание явился сотрудник ЦК компартии Литвы, но инициативная группа попросила его удалиться. Отвага и уверенность Саюдиса росли на глазах.

В Инициативной группе были мои знакомые и друзья. Один из них, композитор Юлюс Юзялюнас, хоть и старший годами, был мне очень близок. Он был в опале с тех пор, как в 1957 г. за день до премьеры запретили его оперу "Повстанцы". Причина в том, что два персонажа оперы были идеологически неприемлемы – жестокий русский жандарм и добрый священник, предводитель восстания. У героя оперы был исторический прототип, ксендз Антанас Мацкявичюс, который руководил восстанием 1863 г. против царского гнета. Однако священник не мог быть положительным героем сценического действия. Композитору пришлось ждать двадцать лет, пока его опера увидела сцену. Всё это время Юзялюнас не сдавался и не раз возвышал голос против советских догм.

Среди знакомых "саюдистов" были певец Вацловас Даунорас, художники Арвидас Шальтянис, Бронюс Ляонавичюс, архитектор Альгимантас Насвитис, чьи попытки защитить историческое наследие были широко известны, поэт Сигитас Гяда, подвергшийся суровым  нападкам за модернизм, писатель Витаутас Пяткявичюс, с которым я встречался, когда он проводил экологическую акцию против строительства нефтяной платформы в Балтийском море. У нас в инициативной  группе было несколько философов, конечно, Арвидас Юозайтис, а также университетские профессора Бронюс Гянзялис и Бронюс Кузмицкас, гуманист и эрудит.

Поверхностный анализ показал бы, что половину этой группы составляли члены коммунистической партии, но следовало помнить, что для большинства профессий, особенно при назначении на руководящие посты, членство в партии было неизбежно. Когда в той группе я столкнулся с журналистом Альгимантасом Чекуолисом, он первым делом выразил сожаление, что за год до этого в еженедельнике, где был главным редактором, не опубликовал моей статьи об опасности строительства атомной электростанции. "Статья мне очень понравилась, но я не осмелился ее печатать", – сказал Чекуолис. Его газета "Гимтасис краштас" ("Родной край") была одной из первых, осудивших бюрократию и выступивших за перестройку.

Популярнейший литовский поэт Юстинас Марцинкявичюс, много писавший о родине (Литве, а не СССР), ее культуре и истории с критическими аллюзиями в советскую реальность, также был членом коммунистической партии, но его участие в инициативной группе Саюдиса придавало нашим действиям эмоциональный патриотический ореол, привлекало к нам тех, кто превыше всего ставил самостоятельность и самоуважение. В его искренности нельзя было сомневаться; а если искренность включает и сожаление, раскаяние в прошлых ошибках, –  это выглядит очень человечно. Это и есть человечность.

Важнейшим тогда было положительное воздействие самой личности, готовность работать для общего дела. Среди более молодых членов группы не было ни одного партийца. Там выделялись Зигмас Вайшвила, энергичный и бескорыстный активист "зеленых", Гинтарас Сонгайла, глава союза по охране исторических памятников, а также Артурас Скучас, ярый радикал, чьи агитация за единую мощную организацию в конце концов помогла  созданию Саюдиса.

Нашей задачей был не антикоммунистический крестовый поход, но создание открытого реформистского фронта, в котором нашлось бы место и борцам за свободу, и разумным коммунистам, и верующим, и атеистам, и не определившимся, и экологам, – всем, кто бы они ни были. Вскоре в обществе начали формироваться партии: зеленые, демократы, социал–демократы, христианские демократы и другие. Но Саюдис не декларировал и никому не навязывал узкой идеологии; нашей целью было создание условий для широкой коалиции сторонников реформ. Обладая поддержкой во всех слоях общества, мы сумели за короткий срок повести за собой всесокрушающее большинство, перед которым бюрократия выглядела малочисленной и бессильной.

Бюрократам, отделенным от народа своими привилегиями, было невозможно расстаться с парализующими привычками, с пассивностью, упованием на Москву, на всесилие страха, на террор и примитивную пропаганду. Кроме того, власть была разложена коррупцией. Великан оказался на глиняных ногах.

Когда сегодня читаешь какую–нибудь реляцию ЦК КПЛ образца 1989 г., скажем,  жалобу Москве на то, что "трудящиеся Литвы обеспокоены уменьшением роли партии в обществе", замечаешь и подлинно орвелловский словарь, и полную неспособность вождей здраво оценить реальность.

Широта политического спектра помогла нам в другом случае. Участие в Саюдисе членов коммунистической партии, занимающих крепкие позиции в творческих союзах, дало нам возможность оказывать определенное влияние на политические институты и завязать начало парламентской оппозиции. Один из парадоксов этого периода заключался в том, что Саюдис мог быть благодарен идеям далекого Горбачева за возможность создать в Литве оппозицию, отвечающую традициям западной парламентской демократии.

В начале у нас не было единого руководителя, члены группы председательствовали по очереди. В ту пору нам претила идея персонального руководства, мы не считали, что это нужно, приоритеты были в другом. Саюдис, вобравший множество разных потоков, был полон энергии. Главным казалось расширить движение, чтобы оно стало всеобщим и массовым. Мы постановили организовать группы Саюдиса на фабриках, в учреждениях, в научных институтах, городах, деревнях. Эти группы, позднее включенные в районные структуры, позволили нам дойти практически до каждого.

Сознание людей, приходящих на митинги, еще очень часто  было затуманено страхом. Их наибольшее изумление и радость вызывало то, что вот нашлись люди, говорящие открыто, значит, что–то меняется, и страх уже не главное. Мы были примером, что так можно жить. Крестьянам было непросто: приезжим горожанам–де легко вести смелые речи, а им, местным, придется и дальше жить здесь со всевидящей и всесильной "партией". Все равно после каждого собрания находились люди, готовые включиться в работу Саюдиса. Большинство из них прошло лагеря, ссылку, или просто пережило свою внутреннюю революцию.

Групп и сторонников становилось всё больше, и мы поняли, что нам не обойтись без регулярного печатного издания. "Вестник Саюдиса" родился вскоре после второго собрания инициативной группы. Выпуск первого номера был заслугой молодежной группы, возглавляемой Артурасом Скучасом. Это был протокол собрания, который напечатали на машинке и размножили фотоспособом. Но уже во втором или третьем номере "Вестника Саюдиса" появилась статья, полемизирующая с официальной журналисткой, которая клеветала на Саюдис. Газета стала платформой для наших идей и планов, в ней было всё: полемика, выступления, резолюции, сообщения о будущих собраниях. Это был наш ребенок, и мы хотели, чтобы он вырос и созрел, но на это требовались средства. Их не хватало на почтовые расходы, на аудиокассеты для ведения протоколов. На третьем собрании группы мы опустошили свои карманы и собрали, под протокол, 163 рубля. Нас начали поддерживать читатели, которые, несмотря на общую либерализацию печати, смотрели на "Вестник Саюдиса" как на чудо. Издание выходило без разрешения и могло трактоваться как "самиздат", в котором публикация даже одного стихотворения еще так недавно означала неминуемую тюрьму. Служба распространения рассылала 1000 копий во все уголки Литвы, а во время собраний на столах у нас всегда лежали пачки свежих номеров, рядом с ними – коробки для пожертвований, куда люди клали кто сколько мог: кто 20 копеек, кто 10 рублей. Газет мы не продавали, чтобы не обвинили в нелегальной торговле.

Кстати, узнав, что многие готовы жертвовать Саюдису (подчас немалые суммы), мы задумались, как нашей организации получить и сохранить эти средства. Решили, что один из членов инициативной группы откроет новый сберегательный счет – по форме личный, но предназначенный только для денег Саюдиса, – а мы обнародуем его номер. Это было немедленно и без всяких проблем сделано, и "счет профессора Юзялюнаса" стал известен, он долго и с пользой функционировал.

"Вестник Саюдиса" разбудил  много новых литовских изданий в разных городах и районах, где находились люди, добровольно и бескорыстно бравшие на себя нелегкий труд. Вскоре чуть ли не каждый город уже имел газету "саюдистской" ориентации. Мы помогали им чем могли, иной раз и материально. Москва была поражена такой нашей активностью, ведь в Латвии и Эстонии выходило 5 или 6 таких изданий, а в Литве более 150. Желание говорить свободно и знать правду было необыкновенно сильным.

НА СТУПЕНЯХ  КРЕМЛЯ,  НА  БАЛТИЙСКОМ  ПУТИ

В марте 1989 года  люди Литвы сделали выбор перед съездом народных депутатов СССР. Саюдис выиграл у КПЛ с соотношением 6:1. Болезненным ударом для власти было то, что на съезд депутатов СССР не попала высшая административная номенклатура: ни председатель Верховного Совета, ни председатель Совета Министров. Мы заранее начали работать в Вильнюсе как депутатская группа, наметили представителей в будущем Верховном Совете СССР. Мы категорически не согласились, чтобы А.Бразаускас стал "старостой" группы, однако я не хотел, чтобы  коллеги на это место выбрали меня (я не собирался в Верховный Совет СССР). Мы избрали старостой математика Витаутаса Статулявичюса, спокойного, интеллигентного человека, в ту пору сблизившегося с Саюдисом. Перед сессией в Москве мы созвали в мае месяце вместе с латышами и эстонцами Балтийскую Ассамблею в Таллине, которая стала съездом трех народных движений Балтии. Участвовали Сейм Саюдиса, Дума Народного фронта Латвии и Комитет уполномоченных Народного фронта Эстонии. В документе, одобренном общим голосованием, мы обратились к ООН, народам мира, правительствам, руководству Советского Союза, лично к Горбачеву с требованием восстановить независимые государства Литвы, Латвии и Эстонии. После тбилисской бойни необычайно актуальным был подготовленный композитором О.Балакаускасом документ, требовавший законодательно запретить войну власти против народа. Руководители трех движений, мы подписали не поставленную на голосование декларацию о перспективах сближения будущих свободных стран, об общем рынке Литвы, Латвии и Эстонии. Отдельно в Таллине заседали народные депутаты СССР, оформлялась общая позиция по защите интересов Балтийских стран на съезде в Москве. Подготовить единый документ от имени делегатов трех стран не удалось. Позже я предложил, чтобы такой документ подписали все депутаты Литвы, и это уже была определенная позиция, конкретные обязательства нашей делегации. Суть документа была в том, что мы очертили суверенные права и способы их защиты на союзном форуме и постановили: никто иной не имеет полномочий касаться суверенных прав Литвы, никто за Литву не может принимать решения. Вопросы, связанные с тремя Балтийскими республики или с каждой в отдельности, должны решаться лишь на основе консенсуса, и ни о каком механическом большинстве голосов других народных депутатов СССР не может быть речи.

В съезде участвовало 2250 депутатов, которые из своей среды должны были выбрать две палаты Верховного Совета: 270 депутатов в Совет Союза и 271 депутата в так называемый Совет Национальностей. От Литвы в первую палату было намечено избрать 4 депутатов, а во вторую 12. Какой–либо решающей силы ни на съезде, ни в Верховном Совете наши депутаты не могли иметь по своей малочисленности, однако само их присутствие и голосование могли узаконить возможный ущерб Литве, якобы демократическое решение, и тут таилась опасность.

Правда, дома мы успели укрепить позиции, в конце концов принудили Верховный Совет принять Декларацию о суверенитете, содержащую принцип главенства литовских законов.

А суверенитет как право обладания землей и ее недрами оказался особенно болезненным уколом для Советского Союза, сразу же раскрыл колониальную суть его экономической политики. М.Горбачев уже долгое время доказывал эстонцам, что их земля по советской конституции принадлежит "всему советскому народу"; эстонцы отговаривались спокойно, а мы реагировали остро, определяя это как правовой абсурд и торжество грубой силы, поэтому с Литвой Советы даже не вступали в спор. Еще через год я уразумел парадокс, связанный с самой Россией как эксплуатируемой бюрократическим "центром" колонией, и понял, что нам надо солидаризироваться с Борисом Ельциным.

Съезд начался 25 мая 1989 г. Первое столкновение произошло сразу, во время отбора депутатов в обе палаты. Всё должно было происходить по старым правилам – республики предлагают заранее намеченных кандидатов в единый список, а 2250 депутатов единодушно голосуют. Мы решили обосновать принципиально иную позицию. Я сказал, что перед голосованием от имени делегации Литвы хочу выразить другое мнение: такое голосование будет несерьезным, ибо никто из присутствующих не знает наших делегатов. "Надо бы по–другому, – объяснял я свой подход, – нам дано в Верховном Совете столько и столько мест, мы готовились к съезду, и, я считаю, наши кандидаты уже избраны, они должны быть утверждены. Мы не хотим голосовать за таджиков, казахов и за всех, кого не знаем, и мы не хотим, чтобы другие голосовали за наших, поскольку это наше дело." Больше всех это не понравилось Горбачеву, который начал нервничать, даже повысил голос: это что же, бойкот, ультиматум? Посыпались реплики обиженных с мест: неужели Литва нам не доверяет? Не поняв, успокаивали: не волнуйтесь, всё равно всех изберут. Но суть была не в том, изберут или не изберут, но в том, что мы не желали слепого голосования и не хотели позволить другим выбирать депутатов от Литвы.

Некоторые из моих коллег проявили недовольство тем, что я так остро высказался от имени всей делегации.  Были даже попытки просить прощения у съезда. Я еще раз вышел на трибуну и пояснил, что мы ничего не имеем против кандидатов от других республик, но для нас это принципиальный вопрос суверенитета, и мы считаем, что так было бы справедливее; поэтому пусть депутаты не удивляются, если большинство из нас вообще не будет голосовать. И не голосовали, почти все. Принцип следует защищать и в мелочах, и во внешних формальностях. Это была неплохая школа политики и парламентаризма, и не только для нас. В зале рядом с нами сидели таджики, вскоре у них начался раскол: более молодые симпатизировали нам, а орденоносные старцы сердились.

Во время сессии заседания проходили каждый день. Мы жили в гостинице "Москва", нам были выделены комнаты и деньги. Гостиница в центре города, удобная, с неплохим, по московским стандартам, рестораном. В кремлевских буфетах были продукты, которых мы бы  не нашли ни в одном нормальном советском магазине: икра, мандарины, апельсины, ананасовый сок. Когда сессия затягивалась, депутаты летали на побывку к семьям, поскольку билеты были бесплатные. Можно было понять, как десятилетия подряд покупали советских депутатов, получавших сравнительно комфортную жизнь, привилегированное положение в обществе, и что такие депутаты всегда голосовали за что угодно, лишь бы остаться депутатами. Но времена менялись, и мы уже приехали не как избранники прежних "советов": механически проголосовать и тут же вернуться домой. На сей раз мы работали, дискутировали, создавали комиссии.

Мы пытались на съезде прочитать нашу Декларацию о суверенитете, сообщить о принятой 18 мая поправке к конституции Литовской ССР, но Горбачев с Лукьяновым так и не ответили, имеем ли мы право напечатать такую декларацию и раздать всем депутатам. Я в своей речи процитировал одну фразу из Декларации: "На территории Литовской ССР действуют лишь те законы, которые принял либо подтвердил ее Верховный Совет." Там же я предупредил об опасном призраке, который может появиться возле любой двери с окровавленным топором в одной руке и плохой конституцией - в другой, и предложил вести перестройку до конца, чтобы от навязанного всем Советского Союза осталось сообщество свободных соседей.

Победу мы ощутили при завершении первого съезда, когда нам удалось развалить заранее спланированный Комитет конституционного контроля, утверждение которого уже было запланировано. Уже был готов список членов этого комитета, большинство и верхушку которого составляли люди Москвы, хотя были там и представители всех республик. Вписали и делегата от Литвы С.Стачёкаса, лгали, будто он согласен, а он поступил достойно и отказался, взял самоотвод. Представительство республик всё равно было лишь декорацией. Конституционная война уже разгорелась: Литва принимала поправки к законам, эстонцы принимали законы, вместе мы заявили, что советские законы не действуют автоматически в наших республиках. Горбачев и компания спешно сооружали Комитет конституционного контроля, который получал право что–то предпринимать в подобных случаях, например, объявлять, что наши решения недействительны. Они хотели, чтобы депутаты большинством голосов утвердили такой комитет и предоставили ему полномочия. Мы составили оппозицию и заявили, что подобный орган может быть создан и действовать только на основе согласия суверенных стран: скажем, если Литва не согласна, это означает, что решение для Литвы не обязательно. Нам доказывали, что уже разрабатывается Закон о конституционном надзоре, а соответствующие поправки к Конституции СССР приняты еще осенью 1988 г.  А мы в Литве собрали 1800000 подписей против этих поправок, так что они были отвергнуты всем народом (листы с подписями Саюдис официально вручил Кремлю). У нас был еще один аргумент: нельзя создавать комитет по надзору за соблюдением закона, пока нет самого закона, – примет Верховный Совет СССР закон, который нам не известен, а комитет уже существует и тут же начнет давить на нас. Ответьте, спрашивали мы, как можно надзирать над тем, чего еще нет? Ситуация нас не устраивала, и мы отказались голосовать. Горбачев нас сердито отчитал и спросил у съезда, ставить ли вопрос на голосование. Он сформулировал свою идею так, будто еще не предлагает голосовать за сам комитет, а только "совещается", голосовать или нет. Хотя мы заранее договорились, как себя вести, всё равно волновались. Боялись, что нас обманут. В таком "совещании" мог таиться очередной обман – потом оказалось бы, что голосовали за сам комитет. Если проголосуем против, всё равно получится, что мы участвовали и тем самым согласились на главенство большинства.  Нет, это нельзя было допустить. Мы встали и вышли, из литовцев в зале остались двое или трое. За нами последовала часть эстонцев, но можно было сказать, что эстонцы тоже ушли. Нас провожали не только крики осуждения, но и зарубежные телекамеры, об этом событии писали все газеты.

Потом мы узнали, что Горбачев больше на ставил на голосование этот вопрос. Они создали комиссию для подготовки чего–то, и на какое–то время всё затихло.

Драматичным был уход из зала нашего депутата Эгидиюса Клумбиса в знак протеста против выступления на съезде генерала И.Родионова. Генерал Родионов был в ответе за тбилисскую бойню 9 апреля 1989 г., когда под его командованием военные убили более 20 и ранили более 200 мирных грузинских демонстрантов. Родионов на съезде оправдывал свою позицию и бесстыдно обвинял грузин, а его речь сопровождалась аплодисментами большинства. Страшно было слышать овации, когда Родионов с одобрением упомянул сталинские репрессии 1937 г. На съезд он прибыл чуть ли не в составе грузинской делегации, хотя избран был от армии. После ухода Э.Клумбиса пристыженная делегация Грузии сама отделилась от Родионова, оставив его сидеть в одиночестве. Тогда и Родионов пропал, грузины смогли участвовать в съезде снова, не опасаясь упреков в том, что литовец оказался принципиальнее. Главное, что была создана комиссия по расследованию тбилисских событий.

Роковую важность пакта Молотова–Риббентропа мы особо подчеркнули в 50–летнюю годовщину его подписания, 23 августа 1989 г., когда люди трех стран взялись за руки, образовав Балтийский путь. Это был замысел эстонского Народного фронта, который воплотили все три страны, то есть их саюдисы, каждый немного по–своему. От замка Гедиминаса, через Ригу до Таллина, в семь часов вечера, в минуту тишины и сосредоточенности образовалась цепочка из двух миллионов человек. Женщины, мужчины, дети. В литовской цепочке участвовало более миллиона человек. Пришли группы поляков (впервые) и евреев со своими национальными флагами. Все подъездные дороги к Балтийскому пути были забиты, все ехали на машинах и автобусах в заранее определенные места, но некоторые уже не могли проехать. До самого последнего момента я говорил по радио, успокаивая опаздывающих: если не успевают, пусть выйдут из машин и возьмутся за руки – мы все в Литве стоим на этом пути, мы все вместе. Возникла непрерывная цепь на главной дороге и множество боковых цепочек на прилегающих дорогах Литвы. Балтийский путь сопровождали митинги в городах и поселках, на латвийско–литовской и латвийско–эстонской границах горели костры. Наши люди ставили кресты, алтари, кое–где совершались мессы. Незадолго до семи на ступенях вильнюсского Кафедрального Собора я соединил руки слева с молодежью, подростком, скаутом, а справа с Гражиной, моей женой, и далее стоящими сибирскими ссыльными (она тоже одна из них). В семь часов, в полной тишине, шестисоткилометровая людская цепь замерла, словно оцепенела, и я ощущал, что мы – запруда из миллионов рук и сердец, плотина на пути красного потопа. Я радовался, что в эту цепь встали и литовские эмигранты, среди них мой брат с женой и сестра с мужем.

Были, конечно, и те, что не участвовал в Балтийском пути. Среди них – мечущиеся вожди местной компартии А.Бразаускас, В.Берёзов, Ю.Паляцкис. Наверное, Горбачев не разрешил. Нам до них не было дела, мы могли только выразить сочувствие.

Когда стемнело, от усыпанных цветами ступеней Собора, по брусчатке вильнюсских улиц, по всему Балтийскому пути засияли миллионы свечей, светлая горячая тропка, которая напоминала, что у нас есть не только надежда, но и решимость.

Реакция Москвы была особенно злобной: в ЦК КПСС разрабатывали какие–то специальные меры, угрожали. Литовцев называли националистами и экстремистами, лгали, что эту акцию сопровождала "националистическая истерия", что она нацелена против русских и др., против социализма, против дружбы народов, что мы ведем людей к гибели, что без Советского Союза мы жить не сможем. "Не живите!" – так можно было воспринять эту убийственную угрозу. Однако мы уже стояли на прямом и мирном Балтийском пути к Независимости.

ВНОВЬ  НЕЗАВИСИМОЕ ГОСУДАРСТВО!

В начале января 1990 г. Горбачев в конце концов решился и, с согласия своего Центрального комитета, посетил Литву. Еще в декабре в Москве он злился и кричал, что большинство коммунистов Литвы собралось отделиться от КПСС, принуждая пугливого А.Бразаускаса к этому шагу. Была ли злость М.Горбачева натуральной, или это было представление, каких мы в Кремле насмотрелись, – мы до конца не понимали. Мы знали ритуал подобных посещений и представляли себе, сколь важен этот визит, поскольку "великий реформатор" не ездит с пустыми руками. Нам не терпелось узнать, какой подарок он достанет из рукава: важное решение, серьезное обещание или какую–нибудь пустую декларацию. На встречах с "простыми" людьми, на совещаниях с интеллигентами–партийцами он несомненно должен был увериться, что литовцы хотят отделения от Советского Союза. Кстати, с руководством Саюдиса Горбачев отказался встречаться. Созванный Саюдисом на Кафедральной площади митинг ждал, чтобы поприветствовать высокого гостя – лидера соседней страны. Горбачев, конечно, не явился. Лишь перед самым отъездом Горбачев распаковал свой подарок: "Готовится новый закон, в соответствии с которым республики смогут осуществить выход из Советского Союза." После краткого пересказа этого проекта стало ясно, что перед нами – очередная уловка коммунистов. Закон в СССР приняли позднее, в апреле 1990 г., и он был таким, что ни одной республике, даже самой России, не давал возможности покинуть Советский Союз. Во–первых, требовался референдум, на котором решение принималось 2/3 имеющих право голоса, затем следовали 5 переходных лет и лишь после еще одного референдума съезд народных депутатов СССР решал, можно ли подтвердить отделение республики. На таком съезде у Литвы было бы 50 голосов из 2250!

Этот орвелловский закон был не единственной опасностью, подстерегающей нас. Горбачев планировал введение президентского поста в СССР и должен был стать президентом уже в марте месяце. Полученные от съезда народных депутатов полномочия позволят ему ввести чрезвычайное положение в любой точке Советского Союза. Нам было ясно, что времени предельно мало и нельзя медлить с избранием нашего нового Верховного Совета, с принятием решений, отвечающих юридической, пусть и советской, практике.

Кампания по выборам в Верховный Совет Литовской ССР прошла без больших неожиданностей. В феврале 1990 г. на 141 место приходилось 472 кандидата.

А.Бразаускас в то время уже был не только лидером компартии, но и председателем послушного ей Верховного Совета ЛССР. Мы не протестовали, хотя устранение прежнего председателя В.Астраускаса выглядело как внутрипартийная расправа. В ответе на вопрос одного тележурналиста, что я думаю о введении поста президента, как его следует выбирать, я сказал, что президента должен выбирать весь народ. Мы опасались, что старый, никем не избранный Верховный Совет может перед роспуском выкинуть некий малоприятный фортель, скажем, ввести пост президента, соответственно изменить конституцию, поскольку ВС всё еще находился в руках коммунистов. Мы немного побаивались, что они перед самыми выборами 24 февраля объявят какую–нибудь куцую независимость. Об этом говорили в кулуарах и в Верховном Совете, это обсуждалось в печати и на телевидении уже в январе 1990 г. Советы сказали бы: можете называть себя независимым государством, разрешаем вам открыть за границей два–три консульства (вдруг это поможет иностранным государствам отказаться от политики непризнания, которая стала помехой и для советского бизнеса), радуйтесь на здоровье. Главное, чтобы не была поколеблена "стабильность" Советского Союза. Так могла выглядеть наша независимость, объяви ее Верховный Совет под контролем компартии. На это не решились, наверное, потому что мы загодя предупредили всех о такой опасности. Ограничились декларацией относительно пакта Молотова–Риббентропа и незаконного присоединения Литвы к СССР. Это была полезная подготовка к решительному шагу, который должен был сделать подлинный парламент, получивший мандат народа и право исторического выбора. Псевдопарламент мог только всё испортить.

Нам удалось организовать выборы лучше, чем латышам и эстонцам, ибо там еще могли голосовать и баллотироваться советские военнослужащие. Еще  при старом Верховном Совете мы успели принять законы о выборах и гражданстве. По этим законам воины советской армии не могли участвовать в выборах, поскольку были не постоянными жителями республики, а временными, как туристы или отдыхающие. Бразаускас и компартия очень паниковали и пугали нас: это–де вызовет большое неудовольствие и настроит против нас армию. Но мы решились надавить, и ничего не случилось. Уже был принят Закон о референдуме, и я договорился с возрожденной Демократической партией, что они начнут собирать подписи в пользу референдума об отстранении армии от выборов. Тогда партийная номенклатура уступила: скорее всего, сама Москва не захотела этого сбора подписей. Мы, правда, не выступали против всех военных, ибо поправка к Закону о выборах не касалась тех, кто был прописан в Литве постоянно; принцип требовал определить, кто может претендовать на гражданство, а кто нет. Выборы контролировали новые комиссии и даже иностранные наблюдатели, хотя и неофициальные: это были гости Саюдиса, парламентарии из Канады. Они ездили по Литве, могли следить, как проходят выборы, им никто не мешал. Тогда московские власти спохватились и запретили въезд четырем нашим гостям – американским конгрессменам, которые просидели три дня в Берлине, пока выборы не кончились. Они прибыли уже поздно вечером, когда шел подсчет голосов. Еще было двое или трое парламентариев из Австрии, но основу составили канадцы, которые стали нашими настоящими друзьями. 12 марта в парламенте Канады они приняли резолюцию поддержки нашего Акта о восстановлении Независимости от 11 марта 1990 г.

Между тем, 24 февраля, после объявления результатов стало ясно, что Саюдис победил с большим перевесом.

Один из вопросов, по которому мы должны были что–то решить [на первом же заседании парламента, 11 марта 1990 г.], был такой: имеем ли мы вообще право на объявление независимости. Среди нас были приверженцы эстонского образца. У эстонцев было две влиятельных общественных организации: Народный фронт, наподобие Саюдиса, но более сговорчивый, и конгресс Эстонии, радикальный и склонный к политическому пуританству. Они утверждали, что победившие на выборах в законодательный орган советской республики, при наличии оккупационной армии и других особых условий, не могут быть уполномочены решать вопрос о государственной независимости. По их мнению, в грядущем, после других выборов, будет создана учредительная ассамблея, компетентная высказываться по данному поводу. Некоторые мучились вопросом: ведь нас выбирали как советских депутатов, тогда вправе ли мы замахиваться на такое? Можем ли мы Верховный Совет Литовской Советской Социалистической Республики превратить во что–то иное? В состоянии ли наш Совет в условиях оккупационного режима выразить суверенную волю народа? Я предложил формулировку, которая была принята как первый документ нового Верховного Совета, еще до Акта о восстановлении независимости. Это был документ о полномочиях депутатов: проявивший себя в процессе национального возрождения союз независимых общественных сил возвращает народу его суверенные права через существующие, пусть и привнесенные со стороны, институты власти. Избранные депутаты являются частью этого процесса, они в результате  свободных выборов получили от народа мандат на выражение его высшей суверенной воли (suprema potestas), на восстановление Независимости.

Было шесть часов вечера, когда парламент тем же актом наименовал себя Верховным Советом Литвы (а не Литовской ССР!). Еще через несколько минут по новому закону "О названии государства и его гербе" мы стали Верховным Советом Литовской Республики. Он уже мог решать вопрос о Независимости и скрепить соответствующий акт гербом с изображением Витиса (Погони)!

Существование нового государства требовало конституции.  Мы располагали совершенно негодной конституцией советской республики, а также версией новой конституции, подчеркивающей суверенность Литвы. Мы горячо обсуждали, чтó выбрать, дискутировали долгое время после выборов, перед сессией. Высказывалось мнение, что следует вновь приступить к созданию конституции, а я предлагал взять за основу, очистив от советских рудиментов, прежнюю версию 1989 г., подготовленную комиссией бывшего Верховного Совета, куда входили представители Саюдиса. Поддержавшие меня коллеги работали ночами и сделали всё, что смогли. Принимать ее постатейно было бы долго и хлопотно. У нас в распоряжении было лишь несколько дней на обсуждение: что еще менять и развивать. Мы решили принимать конституцию целиком после Акта о Независимости, отложив возможные исправления и дав обязательство завершить работу "через несколько недель". Увы, потом вечно не хватало времени на завершение этой огромной работы, и мы, при необходимости, вносили отдельные поправки. 11 марта пришлось еще выполнить ряд конституционных процедур. Мы отменили действие советской конституции и объявили о восстановлении Конституции Литвы 1938 г., но тут же вновь "заморозили" ее и приняли Временный Основной Закон как новую временную конституцию. Этого не сделали ни латыши, ни эстонцы, и потом мучились, попав в двусмысленную правовую ситуацию, потому что у них и в дальнейшем действовала Конституция СССР. Эстонцы заявили, что они являются оккупированной страной и посему не могут объявить о независимости, они лишь вступают в переходный к независимости период. Я их спрашивал: если "переходный", то откуда и куда? Если вы отвергаете советскую республику, означает ли это, что вы до сих пор там? Наша линия была однозначно иная, и мы всегда ее придерживались: Советский Союз оккупировал Литву, но, даже присоединенные силой, мы не стали полностью советской республикой. Сейчас мы возобновляем и продолжаем независимое развитие Литвы, прерванное в 1940 году, поэтому формально восстанавливаем Конституцию Литвы 1938 г. После этого вводим новую, современную, пусть временную, и обороняемся от СССР тем, что уже живем по своей Конституции независимого государства, а Конституция СССР в Литве не имеет силы. Так мы получили оружие и правовую основу для создания государства, хотя практически эта основа была далеко не совершенна.

При обсуждении тактики выборов председателя [парламента] я предложил, чтобы от нас против Бразаускаса был только один кандидат, необязательно я. Так и решили, а кандидатом, после обсуждения нескольких предложений, оставили меня. На заседании Верховного Совета от коммунистов был выдвинут Бразаускас. Также называли Озоласа, но он отказался. Потом еще предложили Мотеку, это некоторые из наших забыли, о чем мы условились. К.Мотека отказался, призвав всех своих сторонников голосовать за меня. Р.Озолас отозвал свою кандидатуру, мотивируя тем, что голосование должно быть серьезным, ясным и ограниченным узким и определенным кругом кандидатов. Остались Бразаускас и я.

Надо было произнести программную речь и ответить на вопросы. По алфавиту первым говорил Бразаускас, потом отвечал на вопросы, но не на все убедительно, иногда явно увиливая от прямых ответов. За это время я спешно готовил свою короткую речь и затем отвечал на множество вопросов. Позже мне говорили, что мои ответы были хороши, и я оставил неплохое впечатление. Нашлось даже несколько коммунистов из стана Бразаускаса, которые изменили свое мнение и проголосовали за меня. За Бразаускаса подали 38 голосов, за меня 91. Бывшая власть оказалась неприятно поражена, а мне это показалось странным: ведь всё им должно было быть ясно заранее. Позднее я понял: они еще надеялись, что при тайном голосовании часть саюдистов из бывших партийцев переметнется и будет голосовать за своего партийного вождя. Этого не случилось. После объявления результатов я принял обязанности председательствующего от профессора Юозаса Булаваса, председателя избирательной комиссии.

Некоторые государства признали мирное, хоть и политически бурное, восстановление литовской государственности, вполне спокойно и своеобразно. Так поступили Дания, Норвегия и Франция, которые на наше обращение ответили не письменно, но их министры иностранных дел или другие ответственные чиновники заявили: эти страны признали Литву в 1920–1923 гг., и данное признание не утеряло силы, ибо они никогда не признавали аннексии. Они как бы констатировали, что Литовская Республика существует, и им вовсе не обязательно объявлять о новом признании. Мы же осознавали, что проблема не в абстрактном признании существования государства, а в конкретном признании законности нового руководства, в установлении двусторонних дипломатических отношений.

Швеция, увы, de facto признала советскую аннексию (как и далекая Новая Зеландия) и полагала (или поясняла для нас еще до 11 марта), что только таким образом, через СССР, они могут с нами сотрудничать и реально помогать нам. По их мнению, реальная помощь была важнее, чем политический статус. Я это расценивал как попытку самооправдания.

Немало демократических государств Запада положительно реагировало на обретение нами независимости, однако, когда мы предлагали признать правительство, они отвечали, что это сложно, что "проблему" надо решать с Советским Союзом. Таким образом, угнетатель продолжал диктовать условия игры, и что–либо изменить могло только наше собственное поведение. Правда, Запад постоянно повторял тезис о переговорах с Советским Союзом, и это было для нас политической поддержкой, потому что руководство Советского Союза не желало переговоров и неосторожно, устами разгневанного Михаила Горбачева, призналось в этом: никаких переговоров с Литвой не будет. Впоследствии им самим было трудно через это перешагнуть.

Москва на нашу независимость, конечно, реагировала злобно. Уже осенью 1989 г. Бразаускас рассказывал нам о разговоре с Горбачевым. Это был своеобразный урок "реализма". Горбачев перечислил множество будущих требований к Литве, которые будут предъявлены, если Литва надумает "отделиться". Это были и денежные, и территориальные требования, после выполнения которых от Литвы ничего бы не осталось. "Выход" должен был заранее казаться совершенно невыполнимой процедурой и несбыточной мечтой. Возможно, он убедил Бразаускаса, потому что позиция последнего была зыбкой, нетвердой. Вспоминаю Горбачева, почти перешедшего на крик: вас никто не признает, над вами все смеются! А мы начали применять контрформулу: это не мы выходим из Советского Союза, это Советский Союз должен уйти от нас. Наиболее точно эту мысль сформулировал седой старик из Дзукии14, словно из рассказов Креве, пришедший весной 1990 ко мне в Верховный Совет: о чем тут спор, ведь это они должны уйти!

М.Горбачеву мы 12 марта отослали письмо и документы, обращались и к Председателю Правительства Н.Рыжкову. На Третьем съезде несколько бывших депутатов от Литвы участвовало уже как делегация Литовской Республики, но уже не как депутаты СССР. Они прочитали наше письмо Горбачеву, и в зале возник некоторый шум из–за обращения "Ваше Превосходительство", ибо это обращение к представителю зарубежного государства, что многих шокировало. На этом съезде Горбачев был избран президентом. Я отправил ему поздравление. 15 марта мы получили ответ, равнозначный требованию отозвать свое решение о восстановлении независимости, которое "отныне" не имеет силы; еще там объявлялось о принадлежности Литвы к  СССР. Подготовленный мною ответ был лаконичен: постановление Третьего съезда народных депутатов СССР не имеет на территории нашего государства никакой юридической силы.

Помню, когда Советский Союз оккупировал Литву в 1940 году, они сразу же стали переименовывать улицы. Друзья нашей семьи, пришедшие в гости к моим родителям, говорили, что меняется название Лайсвес аллеи (аллеи Свободы). Я услышал это и спросил: "Так ее теперь будут называть аллея Несвободы?" Взрослые, как мне показалось, поразились разумению восьмилетнего ребенка. А теперь у нас снова была аллея Свободы, путь к свободе. Он был старым и неровным, позже потребовавшим от нас не только пота, слез, но  и крови. Но у  нас снова был путь, по которому мы делали первые шаги.

ПОСЛЕМАРТОВСКИЕ БУРИ.  В  ТИСКАХ  ОККУПАЦИИ

Война нервов началась сразу же после 11 марта. Она ознаменовалась непонятными передвижениями советских воинских частей. Одна газета, которой всегда хватало бумаги, вместе с радиостанцией, вещающей по–русски, без передышки сообщала, что в Литве действуют только советские законы. Ультиматумы Горбачева висели у нас над головами, но мы не поддавались и 23 марта сделали заявление о том, что Советский Союз сознательно нагнетает напряженность в Литовской Республике, перебрасывает сюда новые воинские соединения, откровенно бряцает оружием и провоцирует конфликт. Бронетехника с расчехленными пулеметами и пушками разъезжает по городским улицам.

Войной нервов или, как мы называли, частью психологической войны была демонстрация силы, объектом применения которой стали здания, принадлежащие компартии. Коммунистическая партия Литвы уже отделилась от КПСС, но при этом раскололась. Меньшая часть осталась верна линии или платформе КПСС, и их называли "платформистами". Здания компартии не подлежали официальной государственной охране, да "наши" партийцы и не просили их охранять. Советские солдаты заняли их якобы "для охраны", а на самом деле – для того, чтобы передать послушным Москве платформистам. Военные с деланной наивностью объясняли, что, дескать, платформисты попросили, вот мы и пришли сюда. Мы спрашивали, а если социал–демократы попросят что–нибудь занять, вы придете? Нам, понятное дело, никто ничего не отвечал, но перед Западом советские лидеры оправдывались, что всё это – собственность компартии, которую кто–то хочет захватить, а они как раз защищают священное право собственности. Компартия Литвы разъясняла, что своим зданием, построенным на деньги Литвы, они обладают законно, а советские финансовые затраты на строительство, скажем, Дома печати, давным–давно окупились.

Накануне Пасхи Горбачев предъявил нам ультиматум – вернуть всё к состоянию на 10 марта, то есть отказаться от провозглашенной независимости, иначе нам грозят особые меры. На ответ нам дали три дня, а я разъяснил слетевшимся иностранным журналистам, что в нашей стране отмечается не известный Кремлю религиозный праздник, Пасха, и что на ультиматум мы ответим после окончания торжеств.

Горбачевский бич просвистел 18–го апреля.

В тот день, в 21.30, Москва перекрыла нам всю подачу нефти и 80% газа. Ситуация в энергетике достигла критической точки за две недели, однако в летнее время мы еще могли держаться, уменьшив потребление электричества. Опасность, что остановятся все сельскохозяйственные механизмы, что осенью не сможем убрать урожай, росла с каждым днем, во всяком случае, именно это заявлял председатель Государственной антиблокадной комиссии А.Бразаускас.

Вероятно, опираясь на вычисления каких–то своих экспертов, Москва полагала, что заставит нас капитулировать в одну–две недели, а Запад за такой короткий срок не успеет отреагировать. Кроме нефти и газа, советы приостановили снабжение 40 или 60 видами сырья и продукции, утверждая при этом, что лишают нас лишь того, что может быть продано за конвертируемую валюту. Тогда мы попросили, чтобы они продали нам всё необходимое за валюту, но не получили ответа. Мы договаривались с различными предприятиями Советского Союза, с районами, городами, даже республиками, чтобы сырье нам продали или дали в обмен на нашу сельхозпродукцию. Москва приказала железнодорожникам не возить в Литву именно эти товары. Это была настоящая политическая блокада.

Мы почти справились с большинством проблем, когда перешли на рыночные отношения. Из Белоруссии и других мест начали цистернами везти бензин и торговать им на обочинах втридорога. Возник бензиновый рынок, цена стала зависеть от наличия, отсутствия или обилия товара. Перестройка! Военные тоже торговали. КГБ тщетно пытался придушить этот рынок.

ГОРБАЧЕВ  И НЕРОВНЫЙ  ПУТЬ К  ПЕРЕГОВОРАМ

После 11 марта, по решению Верховного Совета Литвы, народные депутаты СССР, избранные от нашей республики, лишились своего статуса, они уже не могли быть парламентариями другого государства. Тем же постановлением мы уполномочили их участвовать в третьем съезде народных депутатов СССР в качестве представителей Литовского государства и ознакомить руководство СССР с документами о возрождении Литовской Республики. Но М.Горбачев и в дальнейшем утверждал, что Литва является советской республикой, настаивал, что наши представители по–прежнему – народные депутаты СССР. Вследствие этого наши представители могли беспрепятственно входить в Кремль, в здание Верховного Совета СССР. В принципе отвергая такой подход Горбачева, они не раз пользовались этой возможностью что–то заявить, передать, узнать.

С Запада вскоре пришел важный документ, письмо президента Франции и канцлера Германии от 26 апреля, содержащее пожелание мне и литовской нации, которая "недвусмысленно выразила свою волю к осуществлению независимости", запастись терпением и двигаться "классическим путем диалога". Далее использовалась весьма осторожная лексика: речь шла о "беседах" руководителей обеих сторон – Литвы и СССР – относительно "начала переговоров". Для достижения результата предлагалось временно приостановить осуществление решений парламента Литвы, в том числе и Акта от 11 марта. Еще раньше пришло предложение (которое я принял с особой благодарностью) от В.Гавела: использовать для диалога между СССР и Литвой нейтральную Чехословакию, – но оно не нашло отклика с советской стороны. 

После создания 12 мая 1990 г. Совета Государств Балтии, Арнольд Рюйтель, председатель Верховного Совета Эстонии, Анатолий Горбунов, председатель Верховного Совета Латвии, и я координировали усилия, направленные на то, чтобы нам всем троим встретиться с Горбачевым. Наша идея заключалась в том, что встреча "3+1" могла бы предоставить Горбачеву более широкую сферу деятельности, а тем  самым укрепила бы и нашу общую позицию. Правовой статус Эстонии и Латвии, в соответствии с решениями их Верховных Советов, был слабее, чем у Литвы, однако в глазах Европы мы представляли собой определенную общность как страны с родственной судьбой, кроме того, мы стремились утвердить в европейском сознании понятие региональной проблемы. Горбачев никогда не отзывался на подобные предложения. Но как–то раз, когда Рюйтель в одиночку искал возможность встречи с Горбачевым, был получен ответ, что он хотел бы видеть нас всех троих сразу. Если мы явимся на заседание Совета Федерации 12 июня, он затем встретится с нами отдельно. Горбачев желал показать миру, что мы возвращаемся в лоно семьи, особенно в момент, когда обсуждаются принципы "нового Союза". С другой стороны, казалось, что он тем самым соглашается начать переговоры. Отвергать его предложение не следовало, поскольку это была первая представившаяся нам реальная возможность.

В Кремле нас принимали как блудных сыновей. Все председатели и советники Горбачева нас тепло приветствовали, подчеркнуто радовались встрече. Улыбающийся А.Яковлев просто излучал радость, и я убежден: он надеялся, что вопрос о Прибалтике будет немедленно разрешен. Видимо, он полагал, что мы сольемся в общем перестроечном экстазе, ослепленные возможностью получить бóльшую автономию в составе СССР. Горбачев уже стал публично повторять, будто проверяя, не заденет ли кого–нибудь новая концепция: "свобода разной степени". Похоже, мы могли бы рассчитывать примерно на 40% свободы.

Хотя мы и условились не участвовать в дебатах, у Рюйтеля не было выхода, когда Горбачев обратился прямо к нему с вопросами, больше похожими на упреки. Рюйтель встал и начал защищаться: вполне твердо он повторил, что Эстония выбрала путь независимости и назад не повернет, однако речь идет об установлении добрососедских отношений.

Тогда пришла моя очередь. Горбачев попытался уколоть меня:

"Ну, господин Ландсбергис, а как Литва видит будущее Федерации? Какие вы предложите изменения в Союзном договоре?"

Поскольку мы договорились участвовать лишь как наблюдатели, я ответил:

"Господин президент, я не вправе вмешиваться, это внутреннее дело Советского  Союза".

Кстати, перед тем я должен был на ходу решить, как вести себя. Отвечая, я остался сидеть, как и Горбачев. Протокол, скорее всего, позволяет говорить сидя, но я видел, что все вставали. Кто–то, наверное, усматривал в этом знак уважения к президенту страны, форму вежливости, но для меня вставание означало признание субординации: король говорит сидя, вассалы отвечают стоя. Будучи представителем и главой независимой державы, я был обязан говорить с президентом СССР как равный с равным. Я успел сообразить, что встав – унижу Литву и никогда себе этого не прощу. Всё так же сидя я продолжал отвечать: "Литва заинтересована в переменах, которые происходят в СССР, но не может влиять на то, какими эти перемены должны быть".

Заседание длилось более трех часов. Когда всё закончилось, Рюйтель, Горбунов и я остались в зале дожидаться Горбачева, чтобы наконец перейти к серьезному разговору. Мы заплатили свою цену и теперь ожидали вознаграждения, были готовы приступить ко второй части программы. Горбачев не спешил, беседовал с группой своих сотрудников, а все остальные уже покинули зал. То ли он показывал, кто хозяин положения, то ли провоцировал, чтобы и мы ушли. Тогда бы дома мы выглядели весьма глупо, а он бы достиг цели – вечером нас показывали по телевидению как послушных участников заседания Совета Федерации. После продолжительного ожидания Рюйтель все–таки подошел к Горбачеву, который изобразил удивление, услышав об оговоренном ранее, обещанном приватном разговоре. Горбачеву нравилось, когда его упрашивали. Когда наконец мы отправились для беседы в небольшой кабинет, вместе с Горбачевым был Н.Рыжков, председатель правительства СССР.

В статусе трех балтийских республик тогда были некоторые различия. Литва уже объявила себя независимым государством, принимала самостоятельные решения и за это была наказана блокадой. Эстония и Латвия заявили о "периоде, переходном к независимости". Горбунов на заседании как раз говорил о возможностях приостановки осуществления Декларации о независимости Латвии – в обмен на гарантии того, что их Верховный Совет не будет разогнан! Это было отражением сложной внутренней политической ситуации, связанной с нагнетанием угроз и шантажа. Горбачев начал с наиболее гибких и стал обсуждать положение в Эстонии. Когда разговор коснулся Литвы, я вынужден был подчеркнуть, что наше решение окончательно. Я указал, что ультиматумами и блокадой ничего достичь не удастся, что времена военных и экономических кар закончились, и предложил перейти к диалогу, к установлению взаимопонимания. Отменить Акт  от 11 марта мы юридически не вправе, потому бесполезно этого требовать, – аргумент, что мы получили мандат избирателей лишь для объявления независимости, но не для  отказа от нее, я повторял многократно. Горбачев тоже повторял, что нашей независимости никто не признáет, это ему известно от руководителей Америки, Великобритании и других стран, с которыми у него близкие отношения. "Я ее называю Маргарет," – вставил он в разговоре со мной как бы между прочим, полагая, что такая степень близости должна  сильно подействовать.

Хотя я не смог привезти в Литву весть об окончании блокады, поездка не была безрезультатной. Сам факт, что наконец–то состоялась встреча с Горбачевым, не только поднял настроение людей, но и подпортил кровь местной оппозиции. В нашей печати оппозиция разного рода уже несколько месяцев твердила, что Ландсбергис не политик, не обладает опытом, неучтив, в первом же письме употребил обращение "Его превосходительство" и обидел Горбачева, который никогда не согласится сесть с Ландсбергисом за стол переговоров. Они заявляли, что Ландсбергис вообще подвергает риску независимость Литвы. Моя встреча с Горбачевым приглушила подобные речи, за которыми скрывалась простая мысль: ради блага Литвы следует заменить Ландсбергиса. Атмосфера в Вильнюсе немного разрядилась.

После этой встречи течение событий ускорилось. Близился очередной съезд КПСС, и Горбачев хотел наглядно показать, что всё в порядке, он четко выполняет обязанности и владеет ситуацией.

26 июня он пригласил меня в Москву для разговора: как найти выход из тупика. Я поехал вместе с моим заместителем Чесловасом Станкявичюсом и нашим представителем в Москве Эгидиюсом Бичкаускасом. Рядом с Горбачевым был А.Лукьянов, который, как мне показалось, присматривал за президентом, тот часто бросал взгляд на Лукьянова, словно проверяя, точно ли следует плану.

Отвечая на тезис о политической ответственности наших депутатов, Горбачев уже не впервые стал рисовать идиллический портрет будущего СССР и уверять, что мы сможем "выйти из Союза" по закону. Поле такого начала Горбачев внезапно посерьезнел и перешел к главному. "У литовских депутатов есть проблемы, – излагал понятливый товарищ. – Они не знают, как объясниться с избирателями, не теряя лица". Он, Горбачев, поможет нам придумать объяснения и оправдания. Говоря об этих мнимых проблемах, он подсовывал нам то один, то другой замысел. Горбачев был мастером витиеватых и невразумительных оправданий, по–видимому, у него имелся целый сборник подобных образцов, подготовленный советниками. Я слушал его, и мне вдруг стало ясно, что Горбачев и Лукьянов не притворяются, а действительно не понимают, почему демократически избранный депутат обязан выполнить данные избирателям обещания. Подобная мысль была ему совершенно чужда. Установка тоталитарной власти осталась той же самой: власть всё решает сама, не обращая внимания на обязательства и обещания. У них в запасе много искусно подобранных слов и фраз, которыми можно бесконечно дурить людей.

Теперь вспоминаю, как Сталин когда–то убедил высокого заморского партнера не переживать за судьбу европейских народов, отдаваемых на откуп Советам: важны не принципы, а слова, адресованные избирателям.

Встречу Горбачев завершил пожеланием поскорее найти правовой способ вернуться к состоянию на 10 марта, ибо иначе невозможны никакие переговоры. Мне он посоветовал выспаться и подумать, как обойти проблему. Я не хотел, чтобы за ним оставалось последнее слово, поэтому вернулся от дверей один и попросил Горбачева, чтобы и он подумал, каковы могут быть негативные последствия такого насилия над нами.

На другой день Прунскене сообщила по телефону, что Горбачев хочет встретиться с ней и со мной в тот же вечер. Маневр Горбачева был ясен. У Москвы была полная картина того, что происходило в Вильнюсе, и КГБ или высокопоставленные партийцы, по всей видимости, информировали о трениях между К.Прунскене и мной. Понятно, любое несогласие между сотрудниками, особенно на руководящих постах, заставляет оппонентов искать способы использования этого несогласия в своих интересах. Тут было еще и другое: если бы на такой встрече Прунскене заняла близкую Горбачеву позицию, я бы остался в изоляции – последний неразумный упрямец, препятствующий общему благу. Возможно, у Горбачева были основания надеяться, что у него на глазах произойдет "раскол Литвы", однако такого удовольствия ему не доставили ни тогда, ни позже. В составе делегации на этих переговорах мы с Прунскене – по крайней мере внешне – были едины в защите литовской независимости. Индивидуальные контакты госпожи Прунскене могли скорее ввести в заблуждение лидера СССР.

Тогда, 27 июня, мы решили, что с нами в Москву отправятся еще два депутата. К.Прунскене предложила Чеслава Окинчица, юриста, центриста по убеждениям. Это было мудрое предложение в том смысле, что Окинчиц, будучи поляком, мог нейтрализовать советские претензии на поляков Литвы – "граждан СССР, не желающих независимости"; кроме того, Ч.Окинчиц мог судить о конфликте СССР и Литвы как бы со стороны. Я пригласил писателя Саулюса Шальтяниса, для которого политика была внове, но мне хотелось иметь честного и наблюдательного свидетеля. Дело вот в чем: премьер–министр К.Прунскене пожелала, чтобы в этой встрече не участвовали политики, занимающие официальные посты. Это касалось Ч.Станкявичюса, который накануне вел переговоры вместе со мной, отличался жесткостью и последовательностью, а к Прунскене относился без всякого восторга. Ради мира и спокойствия я не стал спорить и согласился с ней. С.Шальтянис, верный идее независимости интеллектуал, не отличался ничем таким, что могло бы раздражать Прунскене и Москву. Уже надо было ехать, а мы не могли отыскать Окинчица. И я предложил вместо него каунасца русского происхождения Владимира Ярмоленко.  Когда мы садились в самолет, обнаружился Окинчиц, и в Москву мы отправились впятером.

Из аэропорта нас повезли прямо на дачу к Горбачеву, в ближний пригород. В царские времена это наверняка была помещичья усадьба, а позднее, вероятно, одна из резиденций Сталина. Дворец с колоннами в стиле классицизма стоял среди леса. На стенах висели пейзажи, пол устлан коврами. Веяло роскошью, а Горбачев вошел без пиджака и галстука, в свитере, с мягкой улыбкой на лице. У него было рабочее настроение, он излучал уверенность, что все наши дела разрешатся сегодня же. С Горбачевым была вся верхушка: Рыжков, Лукьянов и Яковлев. После приветствий нас попросили немного подождать, поскольку они еще должны были закончить совещание о предстоящем через два дня партийном съезде.

Их совещание продолжалось недолго, и тогда пришла наша очередь. Помню, они сидели через стол, как ласточки на проводах, от самого консервативного до самого прогрессивного: бетонный Лукьянов, номенклатурный технократ Рыжков и либерал Яковлев. Председательствовал Горбачев. Я представил нашу делегацию. Мы без объяснений поняли, что подготовка к партийному съезду для них наиважнейшее дело, но и встреча с нами именно накануне съезда тоже была для них существенно важна.

Блокада уже оборачивалась против самого Горбачева. Даже его друзья на Западе не были довольны (на вопрос американского тележурналиста, что будет значить встреча Буша с Горбачевым, не отказавшимся от блокады, я ответил: "Второй Мюнхен".). Мы привели такой аргумент: блокада – это уже признание нашей независимости, ибо никто не подвергает блокаде себя. Иногда я использовал  сравнение с неразумным путником, который, споткнувшись, бьет от злости собственную ногу. Но главным для Горбачева было выйти на партсъезд победителем, потому он и торопился, потому и был готов на уступки.

Для начала Горбачев попросил, чтобы я рассказал о нашей вчерашней встрече тем, кто в ней не участвовал. Потом он кратко изложил свои аргументы.

Я напомнил, что наша цель – переговоры, и следует определиться с субъектом и объектом переговоров, то есть, кто и о чем договаривается. Это подготовительный этап, который, видимо, уже начался. Объект переговоров для Литвы – обрести все прерогативы независимого государства. Субъекты и форма переговоров могут быть такими: Литва и Советский Союз или три государства Балтии и Советский Союз. Либо 1+1, либо 3+1.

Горбачев снова заговорил о компромиссе. С нашей стороны это – приостановка действия Акта о независимости, а с советской стороны – отказ от требования отозвать этот акт, аннулировать его. Он сравнивал нас с двумя гребцами в одной лодке, которая опасно раскачивается, и для стабилизации положения требовал моратория. Он говорил о помощи в восстановлении нашего хозяйства, о новом Союзном договоре. "Не понравится, всегда сможете выйти."

Тут самым полезным было то, что никто уже не требовал отменить Акт о независимости, "вернуться к состоянию на 10 марта", и что речь шла о партнерстве – мы на самом деле уже были партнерами по переговорам. Это было достижение. С другой стороны, предложенное обсуждение Союзного договора (дискредитация нашего уже состоявшегося самоопределения) и последующий  "выход" из Союза на условиях данного договора, – это был старый советский капкан.

Я снова попытался перевести беседу на наши рельсы: мы договариваемся о путях, которые ведут к приемлемым для всех переговорам, то есть, признаем и провозглашаем переговоры нашей общей целью, – но Горбачев не сдавался. Мораторий – и точка, как будто он и есть наша цель.

С Горбачевым также обменялась мнениями Прунскене. Они с Шальтянисом высказали просьбу о снятии блокады перед началом переговоров, в знак проявления доброй воли. Нет, снова отрезал Горбачев, сначала – мораторий. Интересно, что Горбачев говорился с нами как бы по отдельности. В обращении со мной он был не так вежлив, иногда даже заносчив. С Прунскене он был более дружелюбен. Моя аргументация и стиль изложения, правда, отличались от ее. Не в силах навязать свою манеру и направление разговора, Горбачев, естественно, сердился, но подлаживаться под него было большой ошибкой. Дискуссия оживилась, и  в нее включился Рыжков. Яковлев и Лукьянов говорили немного, Лукьянов, кажется, вообще ничего не говорил, а только сидел рядом, словно надзирая за Горбачевым.

Я не знаток советской номенклатуры и не смог бы всесторонне оценить ее видных представителей. Да и не мое это дело. Могу лишь отметить: тогда бросилось в глаза, что соратники Горбачева отнюдь не являются интеллектуалами и что Горбачев явно ощущает собственное превосходство, он т.н. сильная личность, главарь, лидер клики, уверенный в своей силе. В наших глазах он тоже хотел бы выглядеть вождем и добиться послушания, но не тут–то было. Тогда он взял на себя роль манипулятора, постарался повернуть ситуацию в свою пользу, играя на хорошо изученных чужих слабостях. С Западом это у него проходило.

Относительно протокольной формы моих обращений к Горбачеву я должен кое–что уточнить. Иногда я употреблял ее в особо важных государственных документах. Это было ново, и я могу понять, почему близкие Горбачеву люди в Москве и Вильнюсе злились, когда я письменно обращался к руководителю коммунистической партии и главе псевдосоциалистического государства со словами "Ваше Превосходительство". Для партийца, слышавшего всю жизнь только обращение "товарищ", это "Превосходительство" поначалу было не просто  дико, но и воспринималось как ругательство. Кроме того, первое подобное мое обращение к Горбачеву 12 марта означало новое качество отношений, определившее их межгосударственный статус. Для литератора С.Шальтяниса всё это было  в новинку, и он не скупился на образные обобщения.

На самом деле в приватных беседах я всегда обращался к Горбачеву, называя его Михаилом Сергеевичем, чтобы не создавать новых психологических барьеров и показать: наши отношения нормальны, они даже лучше, чем в 1989 году, ибо то, что делает Литва, – абсолютно нормально. Поэтому у нас нет повода для личной неприязни, хоть иногда мои заявления довольно язвительны. В свою очередь, Горбачев обожал панибратство: часто после грозных громов и молний он вновь становился благодушен, называл меня просто по имени "Витáутас", как старого знакомого. Его стиль и тактика не были отшлифованы. На Западе это даже помогало, ибо там принято звать друг друга по именам. Конечно, я не был столь неотесанным монстром, чтобы ответить ему: "Ладно, Миша".

Теперь, на этой подмосковной даче, атмосфера была достаточно конструктивной, и расстались мы по–дружески, особенно с Яковлевым, который был живым человеком, не похожим на гранитного Лукьянова. Главное, что Михаил Сергеевич переменил вчерашний тон и уже не требовал возврата к 10 марта. Сейчас он говорил о поисках формулы, которая бы несколько затушевала значение нашего Акта от 11 марта, вернее – отложила на некоторое время его осуществление. Это уже было совсем иное предложение, связанное с их собственными политическими трудностями. Выработано оно могло быть лишь прошлой ночью.

Итогом этой решающей встречи был наш уговор. Горбачев упрямо требовал: "Мы ничего не будем делать без моратория. Объяснитесь как–нибудь со своими, а мы разберемся с нашими".

Для Советов "мораторий" означал приостановление действия или замораживание нашего Акта от 11 марта, но детали не были ясны до конца. По словам Горбачева, нужно было найти формулу, которая позволит "начать процесс", имелась в виду отмена блокады. Им самим стало понятно, что снять блокаду нужно по возможности скорее.

Мы уезжали с четким пониманием того, что СССР, хоть и на условиях моратория, согласен на переговоры. Еще так недавно Москва заявляла, что и речи не может быть о переговорах между Литвой и СССР, а теперь мы возвращались в Вильнюс с ощущением пусть частичной, но победы. Несмотря на это, наше положение отнюдь не было безоблачным, многое пугало. Близился съезд КПСС. Прунскене в самолете сидела сердитая оттого, что я не принимаю решения и ничего не пообещал Москве. Я опасался раскола в парламенте. Дьявольски болела голова, сказывалось большое напряжение.

Горбачев требовал моратория, который литовцам, во всяком случае их большинству, мог показаться поражением. Как нам удовлетворить Москву, не поступаясь основными интересами своей страны? Как найти подобающую формулировку? Можем ли мы обратить мораторий на пользу себе? Горбачев сулил нам какие–то послабления, согласился снять блокаду. Мы знали, что и для него эта блокада была неудачей, нанесла немалый политический урон, но президент СССР тем более не мог "потерять лицо", отступить ни с чем. Теперь был наш ход. Он должен был открыть официальные переговоры.

МОРАТОРИЙ  И  СТРАТЕГИЯ  ПОСТЕПЕННОСТИ

В конце концов мы решили выступить не с "постановлением", а с "заявлением", ибо юридически это нас меньше обязывало. В заявлении говорилось, после преамбулы, что Верховный Совет Литовской Республики, "…выражая готовность к межгосударственным переговорам между Литовской Республикой и Союзом ССР, объявляет стодневный мораторий, исчисляемый со дня начала таких переговоров…" Это был первый предохранитель: срок, ограниченный 100 днями "со дня начала таких переговоров", т.е. формального признания нашего государства; ну и словесная эквилибристика, временнáя двойственность – объявляем, вроде бы, сейчас, 29 июня, но на самом деле в будущем, когда начнутся официальные переговоры. В заявлении обещана стодневная приостановка не самого Акта от 11 марта, но "осуществления вытекающих из него правовых действий". Тут нет ничего, что позволило бы усомниться в сути нашего фундаментального права на независимость. Мы могли объяснить, что мораторий касается лишь самого процесса, что приостанавливаются определенные действия, но правовые основы и законность Акта не аннулируются и не подвергаются сомнению. Они сохраняют всю правовую силу, но мы ими временно не пользуемся. Мораторий означает, что мы некоторое время не будем оперировать своими правами или тем, что вытекает из нашей Конституции и Акта о независимости, возможно, на 100 дней откажемся от принятия новых законов. Всё это не умаляет нашего суверенитета и не порочит, а напротив,  только подтверждает его. Ведь и Советы фактически признали наш Акт о независимости, если требуют его замораживания.

Начало переговоров, сказано в Заявлении, а также их цели и условия фиксируются специальным протоколом, который подписывают делегации, уполномоченные сторонами. Это был еще один предохранитель – мы должны согласиться, что подлинные переговоры начались, а согласимся, когда будет подписан приемлемый для нас протокол. Без сомнения, в нем мы бы юридически установили паритет государственных делегаций двух равноправных сторон, а двусторонние ("такие", "подлинные") переговоры автоматически означали бы наше признание. В заявлении мы еще оставляли за собой право продления или отзыва моратория (!), а в случае срыва переговоров (например, при нападении советов на Литву) мораторий немедленно терял силу. Мы обезопасили себя и от самого худшего, вписав в заявление, что, если вследствие каких–либо событий или обстоятельств этот Верховный Совет не сможет нормально исполнять функции государственной власти (скажем, будет созван другой, марионеточный), действие моратория в тот же момент прекращается.

Такова была логика уловок и подстраховок, концентрат хитроумия, но существовала еще и логика сердца, биение совести, неизбывное давление долга. И не только среди своих – друзей или депутатов от Саюдиса, на чьих глазах я видел слезы; и для более широких общественных кругов так были значимы политические и психологические факторы, что само слово "мораторий" в Литве звучало жутко. Были и обещания сжечь себя, если мы объявим мораторий, "отречемся" от Независимости…

Сердцем я был против любого моратория, что и сказал, представляя этот проект заявления и предлагая голосовать за него. Я поднимал руку против самого себя, но следовало смотреть в глаза реальности. Заявление мы приняли. Иностранные журналисты бросились поздравлять меня, "победителя", спрашивали, счастлив ли я. Я ответил, что нет, и они остолбенели, ничего не понимая. Левые коллеги тоже поздравляли. Я чувствовал себя мерзко. Однако на другой день Горбачев снял блокаду.

Не знаю, всё ли понял руководитель СССР, вник ли он в суть нашего заявления. Вряд ли. Знаю: ему требовалось само слово "мораторий", при помощи которого он  смог бы на партийном съезде продемонстрировать, что Литва уступила, что победил он и его "линия", позволившая сломить Литву без кровопролития. Не думаю, будто Горбачев сразу понял, что Литва не сломлена. Разве что гораздо позже.

Зарубежная пресса тем более ничего не поняла, интерпретировала наше заявление как существенную уступку или даже капитуляцию со стороны Литвы. Советская пропаганда пользовалась этим вволю, а мы не могли всем и каждому объяснять, что по сути обманули Горбачева. Могло быть и так, кто знает, что заодно с ним мы обманули и его тупоголовых оппонентов в Москве, ведь в нашем заявлении мораторий упомянут как возможность, которая временно возникнет после того, как СССР подпишет с Литвой как с другим государством официальный протокол о начале переговоров. В свою очередь, мы не подпишем протокол, который не является полноценным – межгосударственным, и таким образом сама идея моратория лишь маячила где–то на горизонте, напоминая перспективу построения коммунизма, в реальности не достижимого. Но мы не могли говорить об этом открыто, и само слово "мораторий" звучало вполне уныло, омрачая радость снятия блокады. В сердцах осталась тяжесть, от которой мы избавились лишь через полгода, в конце декабря, когда обеим сторонам стало ясно, что игры кончились и надо решать, как жить дальше, если мы собираемся жить.

После отмены блокады к нам опять потекла нефть, оживились и обновились производственные процессы. Мы стали подсчитывать ущерб от блокады, и это были сотни миллионов рублей. Убытки нам никто не компенсировал, ничего не заплатили, хотя и во время блокады мы продолжали поставлять мясо и другие продукты в Советский Союз (на вагонах иногда писали: "в СССР" или "народу России"). Но люди стали меньше бояться, вздохнули с облегчением. Правда, были и те, кто очень переживал наше отступление, наше "непочтительное" обращение со святыней Независимости. Такие были не только в Литве. Наивные люди, верящие сообщениям и версиям ТАСС, распространяли мнение, будто Литва отменила или заморозила Акт о независимости и осталась советской республикой; из–за этого мы испытали много неприятностей и огорчений. К примеру, вдова А.Сахарова Елена Боннэр, весьма уважаемая нами личность, заявила во время поездки по Соединенным Штатам, что разочарована нашей уступчивостью. Парламент Эстонии, отнюдь не отличающийся решительностью, выразил свое "удивление". Думаю, вскоре мы смягчили подобное отношение к себе: мы вполголоса объясняли, что на самом деле произошло, и нас начали понимать. На Западе все заметили, что Горбачев снял блокаду, но не заметили самого главного – Советский Союз в конце концов согласился начать переговоры! Таков был наш главный дипломатический выигрыш.

Кстати, в тот же день 29 июня, под шумок, сопровождавший заявление о моратории, мы без труда приняли одно небольшое, но важное постановление (вовремя не оцененное оппозицией), которым отменили прежнее (от 23 мая) постановление, содержавшее довольно неприятные, особенно в контексте возможного моратория, обязательства перед Советским Союзом (на всё время переговоров приостановить действие ранее принятых решений, затрагивающих интересы…  и т.д.). На совести стало поспокойнее, что–то мы поправили.

Иногда меня как бывшего шахматиста (2–4 место на первенстве Литвы 1953 г.) спрашивают, много ли общего между шахматами и политикой. В данном случае, по аналогии с шахматами, мы не приняли предложенного соперником плана игры. Мы продолжили партию в соответствии с собственным планом, подобно тому, как это было в известнейшей битве при Грюнвальде (Жальгирисе) в 1410 году. Два войска (крестоносцы и литовско–польская дружина) стояли друг против друга и ни одно не вступало в бой. Оба полагали, что начавший сражение окажется в проигрыше, ибо придется покидать удобные позиции и атаковать врага, успевшего укрепиться. Тогда крестоносцы прислали Великому князю Литовскому Витаутасу и его двоюродному брату, польскому королю Йогайле, два меча с оскорбительными надписями: мол, только безоружный боится начать бой. Это была явная провокация, на которую Витаутас не ответил. Крестоносцы начали первыми и были разгромлены.

В любой борьбе чей–то характер проявляется сильнее. Это очень важно. Наверное, в боксе или футболе, политике или шахматах, а также в искусстве войны - важно, кто кому навязывает собственную манеру. Мы не уступали, не поддавались чуждому стилю.

В октябре 1990 года Верховный Совет Литовской Республики выпустил книгу на английском языке, названную "The Road to Negotiations with the USSR." В книге опубликованы 77 документов и протоколов, касающихся восстановления независимости Литвы и отношений с СССР от 11 марта до 2 октября 1990 г. В хронике событий и инициатив приведены 33 обращения Верховного Совета или правительства Литвы к СССР по поводу возможных переговоров. Почти все они снабжены пометкой "Ответа не последовало". Так эта книга помогла нам завоевать симпатии зарубежных политиков и общественного мнения: все убедились, что не Литва повинна в срыве подлинных переговоров. В начале книги процитированы слова Джона Ф. Кеннеди:

"Если где–то на свете есть люди, закованные в цепи, свобода всего мира в опасности" ("If men and women are in chains anywhere in the world, then freedom is endangered everywhere").

Два дня спустя в городах Литвы советские войска начали патрулирование. Мы протестовали, но вряд ли нас кто–то услышал.

Вся осень 1990–го года была тоскливой.

Мы предупредили, что с Нового года прерываем последние бюджетные связи с СССР, и не отступили перед угрозами (Ю.Маслюков: "Будем вести себя как оккупанты"). Мы отказались платить некоторые налоги и заявили, что экономические связи отныне становятся двусторонними торговыми отношениями, и мы более не принадлежим советской системе планирования и финансирования.

Положение стремительно ухудшалось, СССР отказался от куцых переговоров, со всех сторон слышались предупреждения об использовании против нас военной силы. И тогда 28 декабря мы приняли еще одно постановление о межгосударственных переговорах Литвы и СССР. В нем мы "исправили", под маркой отказа от подписания спецпротокола, наше первое заявление от 29 июня. От него осталась в силе только преамбула, а всё остальное, начиная со слова "объявляет", выброшено в мусорную корзину. Таким образом весь мораторий, все обязательства были аннулированы – отозваны. Мы никому ничего не объясняли. Мы исполнили долг, очистили совесть и ждали своей участи.

История моратория завершилась.

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ  ДРАМА

Смена правительств в начале 1991–го происходила чрезвычайно драматически. Многое диктовалось обстоятельствами, – всем тем, что творилось в Литве, особенно в Вильнюсе, совсем неподалеку от правительства, от здания парламента. Не менее значимо было и напряжение в самом парламенте, в Верховном Совете: определенный расклад внутренних сил, их размежевание и кристаллизация, отношение к возможным перспективам. Меня поразило, как т.н. фракция Центра, в которой доминировали социал–демократы, немногочисленные, но активные и склонные к демагогии, – как эта фракция трактовала мое предложение назначить премьером их же товарища экономиста Альбертаса Шименаса.

Однако ночью 13 января новый премьер исчез. Весть об этом пришла из дома правительства в парламент и настигла меня в тот момент, когда мы уже знали о побоище рядом с телецентром, особенно возле башни, о человеческих жертвах. Мы еще не знали, будут ли атаковать здание парламента.

Я пришел в зал заседаний, где не раздеваясь сидели депутаты, потому что всё здание парламента было пропитано парáми бензина, а в открытые окна врывались ветер и холод. Суровая, страшная атмосфера, что и говорить. Добровольцы, ожидая нападения, готовили бутылки с бензином, и, естественно, его запах проникал повсюду, надо было проветривать.

Я обратился к депутатам, открыл заседание. Проинформировал об исчезновении премьера и предложил решить этот вопрос немедленно. Министр культуры и просвещения Дарюс Куолис сделал такое сообщение: заместитель премьера Р.Озолас разъяснил, что А.Шименас "действует по другому плану". Однако руководство парламента ничего подобного не обсуждало и не слышало. Всё это выглядело очень опасно и подозрительно. Кроме аргумента, что премьер мог попасть в руки неприятеля и действовать по его указке, кроме того очевидного факта, что мы не можем остаться без дееспособного правительства во главе с премьером, я обдумывал еще один аргумент: если Шименас находится у врага, для него самого лучше быть просто депутатом, чтобы избежать тех опасностей, о которых и подумать страшно. От рядового депутата ничего не добьешься, какой с него спрос. Это не премьер. Поэтому его следовало разжаловать для его же пользы. Я предложил освободить Альбертаса Шименаса от обязанностей премьер–министра как лишенного возможности эти обязанности исполнять. В дополнение я предложил оговорить и тот случай, при котором Шименас появляется и продолжает исполнять свои обязанности, – тогда новый премьер подает в отставку, а правомочия прежнего восстанавливаются.

ДОБРОВОЛЬЦЫ

Январскими ночами и днями парламент оборонялся сам и руководил обороной Литвы. Оборона эта была скорее политической, но мы проводили подготовку и к вооруженному сопротивлению. Было создано Временное управление обороной, но Верховный Совет не спешил наделить его серьезными полномочиями. Фойе и коридоры парламента были укреплены мешками с песком. По бокам устроены простейшие спальные места. Было много молодых и не совсем молодых людей, ставших добровольцами и готовых кто как может защищать свою власть, свое государство, его независимость. Добровольцы оборудовали передвижную больницу, и я пришел ее осмотреть. Там накладывали повязки тем, кто пострадал в столкновениях у Дома печати, а потом и в других местах. Добровольцы принимали присягу, шли на исповедь, участвовали в ночной мессе, ибо готовы были умереть. Близ баррикад, за ночь окруживших здание парламента, выросли кресты, появилась статуя Девы Марии, импровизированный алтарь, и ксендз Робертас Григас и другие священники отслужили там не одну мессу. Люди распевали псалмы, пели патриотические и народные песни.

Среди добровольцев обнаружился отряд весьма решительных украинцев. Помню одного, почтенного возраста, в военной форме. Приходили и оставались ночевать иностранные парламентарии – из Польши, Венгрии… И они добровольно подвергались опасности, рисковали жизнью.

Необыкновенная атмосфера духовного подъема и очищения окутывала весь Верховный Совет и прилегающую округу. Казалось, какое–то излучение пронизывает Литву: люди ехали, привозили еду, лекарства, сменяли друг друга  на ночных дежурствах – ведь стояла зима, грянули морозы. Повсюду горели костры, звучали песни. Кто пережил те ночи, никогда их не забудет.

С первой или со второй группой добровольцев принял присягу и я, причем довольно неожиданно. Дело в том, что директор департамента Охраны края Аудрюс Буткявичюс пригласил меня встретиться с добровольцами и побыть с ними. Я стоял рядом и вместе со всеми повторял слова присяги.

Оружия, кстати, у нас было крайне мало. А кое–кто еще ставил нам в вину, что это, дескать, безумие – запасти столько бутылок с бензином во внутренних помещениях, что в случае атаки сдетонируют бензиновые пары и весь парламент превратится в костер, в котором сгорят и депутаты, и служащие. Возможно, и так. Но в ту пору гибель – тем или иным образом – не казалась важным событием. Это не было главной мыслью и заботой. Главное было – не отступить. А приходилось выслушивать вполне рациональные советы о том, как подготовиться к возможному нападению. Например, баррикады, окружившие плотным кольцом парламент, на некоторое время задержали бы атакующих, но советские вертолеты могли сесть прямо на нашу плоскую крышу. Там мы тоже поставили охрану, вооруженную металлическими прутьями, способными помешать посадке вертолетов. Некоторых юношей обучали прицельной стрельбе, объясняли, как и куда бить – в малый пропеллер и другие уязвимые места, чтобы вертолет стал не управляем.

Не знаю, реальной ли была опасность, но одно окно на лестничной площадке было пробито выстрелом, сделанным с противоположного берега реки Нярис (хотя залп какой–нибудь советской базуки с того же места по окнам моего кабинета мог всё решить в одну секунду). Теперь же, перед самыми похоронами жертв 13 января, служба охраны категорически воспротивилась моему участию в этом многолюдном действе. Они как профессионалы знали, что не смогут обеспечить безопасность. Мои ближайшие коллеги–депутаты также были против моего присутствия на кладбище. Тогда я поручил своему заместителю Чесловасу Станкявичюсу представлять меня на похоронах и произнести речь, а сам решил поехать на место прощания с погибшими, во Дворец спорта рано утром, в такое время, когда никто не ожидает меня там застать. Так мы и сделали. Мы двигались вильнюсскими улицами, по которым разъезжали военные патрули и особо опасные  омоновцы, каратели в черных беретах. Потому мы и выбрали очень раннее время для этой вылазки. Я отдал последний долг погибшим. Там было множество людей. Близкие рыдали. Трудно было сдерживать слезы. Я произнес краткую речь: они были подлинными, хоть и безоружными, литовскими добровольцами, павшими за Родину. Постоял возле каждого гроба в почетном карауле. Таким было мое прощание с ними в тот день. По возвращении я опять стал затворником, жить в Верховном Совете пришлось еще долго. Но когда вспоминаю тот особенный день, каждый раз пробуждается неотступное чувство, что не следовало слушаться запретов и уговоров, надо было прийти на похороны.

ПОСЛЕ БОЙНИ.  ПЛЕБИСЦИТ

Реакция зарубежья, во всяком случае нескольких столиц, была скорой. В ту же ночь отозвались северные страны – Норвегия, Исландия, Дания. Канада отреагировала приостановкой помощи Советскому Союзу. Мы видели в этом действенное средство и хотели, чтобы реакция большинства стран была такой же.

Политически наиболее определенно вел себя, кажется, Люксембург, а в феврале месяце – Европейский Парламент, принявший на своей сессии резолюцию, в которой действия Советского Союза и советской армии в Литве были названы агрессией и интервенцией. Ни раньше, ни значительно позже, когда в Литве множились человеческие жертвы и  бесчинствовали советские омоновцы, мы не слышали подобной терминологии. "Агрессия и интервенция", – это было признанием Литвы как отдельного государства.

Через неделю после вильнюсского кровопролития, т.е. 20 января, в Москве состоялась массовая демонстрация в поддержку Литвы. Ее организовали российские демократы. Это было не сиюминутное проявление моральной и политической солидарности, – это давало перспективу,  вселяло в нас много надежд. Это был фундамент наших переговоров с Россией, которые завершились летом того же года в Москве подписанием чрезвычайно важного соглашения об основах межгосударственных отношений.

Самым важным правовым последствием событий 13 января стал организованный нами и проведенный 9 февраля плебисцит о независимости Литвы. Истоки его – в настоятельных требованиях, а затем и в принятом Советами законе, согласно которому выйти из Союза можно лишь посредством референдума, даже двух, первого и повторного. Я говорил, что мы не собираемся выходить из Советского Союза, поскольку в него не входим. Но, если нам предложат вступить в него, мы будем обязаны провести референдум и получим отрицательный ответ, который для нас будет положительным в смысле утверждения независимости и государственности. Я и раньше прикидывал, каким мог бы быть наш собственный референдум, не по требованию Горбачева, – чтобы мы смогли дать окончательный ответ мировым политикам. Теперь эта мысль окончательно созрела, и мы объявили вселитовский опрос избирателей, т.е. плебисцит о первой статье Конституции.

Так состоялся плебисцит, на котором 90 процентов голосовавших высказались за независимость Литвы. Это была прямая и скорая реакция на советскую агрессию, и в то же время подчеркнуто мирная акция: разумный и честный ответ безоружных людей вооруженному насилию.

В Вильнюсе две старушки пришли голосовать на избирательный участок накануне, за день до объявленной даты плебисцита. Это разрешалось в тех случаях, когда человек куда–нибудь уезжал или точно знал, что в назначенный день проголосовать не сможет. Дежурный спросил: почему вы не хотите голосовать завтра, ведь осталось всего несколько часов? Те отвечали: детонька, а если мы помрем ночью, этих наших двух голосов Литва не досчитается.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ  БАНДИТИЗМ

Грубые действия советских силовиков должны были поддерживать постоянную напряженность, состояние непрекращающегося давления. Страдали, и довольно серьезно, сотрудники законной власти, бойцы охраны нашего парламента и те, кто отслеживал передвижение боевых машин, наблюдал ситуацию в городе и вокруг него и пользовался портативными рациями. Их мы получили из–за границы, в основном от канадских литовцев. Эти рации помогали нам следить за обстановкой, сообщать об угрозах. Но советские вояки, заметив, что кто–то наблюдает за ними, приходили в ярость, и это было опасно. Один наш легковой автомобиль, который обогнал колонну боевых машин, обстреляли и остановили. Хорошо, что обошлось без жертв. Одному из наблюдателей удалось бежать. Другой был ранен, избит, задержан и допрошен. Многие пострадали подобным образом.

Так начался новый, развивающий экономическую блокаду, этап советского давления, который следует называть прямым вооруженным террором. Это было продолжением силовой атаки, январского насилия, но в новых формах. Эту задачу, этот террор осуществляли не только внутренние войска и КГБ СССР, но и бойцы специального подразделения, так называемого ОМОНа. Это был отряд специального назначения, отколовшийся от создаваемой нами полиции (или реорганизуемой милиции) и предавший своих товарищей по службе. Они захватили здание полицейской академии на окраине Вильнюса и засели там. Они обеспечивались оружием, деньгами и продовольствием из фондов советской дивизии внутренних войск и выполняли очевидную, продиктованную из Москвы террористическую функцию – нагнетать и поддерживать напряжение. Омоновцы опирались  на старые горбачевские декреты о том, что всякие "незаконные вооруженные формирования" на территории Советского Союза должны быть разоружены. Значит, и в независимой Литве, которую Горбачев всё еще рассматривал как свою территорию, уполномоченные департамента Охраны края, добровольцы, отдел охраны Верховного Совета и даже полиция могли считаться "незаконными вооруженными формированиями". На них нападали, провоцировали, пытались разоружить. Однажды ОМОН разоружил полицейских, осуществлявших ночное патрулирование. Как–то ворвались на склад и забрали принадлежащее полиции оружие. Был еще один случай предательства, когда полицейские, перебежавшие в ОМОН, похитили оружие своих коллег. Всё это мы квалифицировали как уголовщину, наша Генеральная прокуратура возбуждала дела. Изменники и воры, ставшие террористами, должны были знать, что им не уйти от ответственности. С другой стороны, мы могли обратить внимание мировой общественности на то, что Советы, разоружая нашу полицию, усиливают и даже поощряют преступный элемент; таким способом они стремятся дестабилизировать обстановку и получить предлог для заявлений, будто в Литве заметно выросла преступность, и поэтому необходимо советское вмешательство. Такие заявления делались еще перед новым 1991–м годом. Это было пропагандистской частью советского наступления. Но мы демонстрировали цивилизованному миру изнанку этой дикой логики: кто разоружает полицию, тот пособник преступников.

 Омоновцы по разработанному Москвой плану должны были создать определенное прикрытие для действий регулярной армии; их желали представить в качестве некоей "местной" вооруженной оппозиции, защищающей обиженных нехорошей властью. Поскольку нас привыкли обвинять авансом и уже два года назад начали сокрушаться, что мы обязательно станем притеснять национальные меньшинства, – теперь было легче легкого вернуться к этим обвинениям, не затрудняя себя поисками более серьезных аргументов. Пусть сейчас вы никого не притесняете, но обязательно будете притеснять! А у "черных беретов" было неотложное задание – изображать защитников нацменьшинств. Советы не оставляли надежд разжечь в Литве межнациональную войну, подобно тому, как это было на Кавказе и в Молдавии.

Московские мечтатели очень рассчитывали использовать для этой цели поляков, населяющих восточную часть Литвы. Их вожаков, по преимуществу оголтелых коммунистов, подбивали на объявление какой–либо территориальной автономии или даже отдельного государства, а у этого государства сразу появилась бы собственная армия – ОМОН. Эта модель в некоторых владениях бывшего Советского Союза проводилась в жизнь самым жестоким и неприглядным образом. И Литве готовили такую же участь.

Наглые действия вооруженного ОМОНа, приводившие к увечьям и опасности для жизни людей, ширились и перерастали в реальную и кровопролитную войну за государственные границы. Поводом к ней послужили наши усилия и организационные мероприятия, направленные на охрану государственных границ Литвы, которых в условиях советской административной системы практически не существовало: границы с Белоруссией и Латвией были прочерчены лишь на картах, наблюдение и контроль полностью отсутствовали. Теперь же мы не только политически обозначили их как рубежи государства, но и принялись за их реальное обустройство. Были установлены пункты контроля за перемещением товаров – таможни, появилась служба надзора, осуществляемого полицией и департаментом охраны края. Такое поведение Литвы – отдельного и не зависимого от СССР государства, – особенно бесило кремлевскую власть. Перед омоновцами  была поставлена задача терроризировать и уничтожать пограничные службы там, где мы пытались их создавать.

Был случай, когда в Вильнюсе советские военные неожиданно заняли станцию международной телефонной связи. Я узнал об этом в Париже, во время встречи с политическим истеблишментом, и тогда впервые сказал много горьких слов министру культуры, лидерам Франции и всех западных стран, особенно великих держав, которые полгода спокойно созерцают, как нас терроризируют, топчут и расстреливают. Никакого предупреждения, никакого серьезного нажима на Горбачева. А захват телефонной станции мне даже издалека показался чрезвычайно опасным симптомом.

31 июля на границе с Белоруссией были зверски убиты семеро наших сотрудников. Всего их там дежурило восемь. Утром их простреленные тела обнаружили в служебном вагончике. Двое были еще живы. Один вскоре умер в больнице, а другой, можно сказать, чудом выжил и выздоровел. Однако в тот день еще никто не знал, какова будет его судьба. Литва и весь мир были потрясены этим чудовищным, бесчеловечно жестоким злодеянием. Ведь наши люди пали не в бою. Они строго выполняли указания непосредственных начальников, руководства МВД, и конкретную инструкцию министра М.Мисюкониса: не оказывать вооруженного сопротивления советским военнослужащим в форме. Они и не сопротивлялись, полагая, видимо, что всё будет как всегда, – ведь наших сотрудников и раньше избивали, унижали, разоружали, но никогда не убивали. А в этот раз их уложили на пол и убили выстрелами в голову. То, что сняли корреспонденты и показало телевидение, – было ужасно, как и само это убийство.

КГБ пытался путать следы, распускал всякие слухи и домыслы, вплоть до того, что сами литовцы из других военизированных отрядов могли совершить такое. Но сам почерк убийства выдавал авторов из НКВД/КГБ. Так расстреливали в СССР политических заключенных, так же – интернированных или взятых в плен польских офицеров в Катыни: это был рабочий стиль всех государственных репрессивных структур интер-фашизма.

Не знаю, кто в Москве планировал эти сатанинские выходки, но они точно совпали с официальным визитом американского президента в Советский Союз. Возможно, таким образом пытались воздействовать на президента США, чтобы он не смог особенно гневно осудить подобный акт государственной агрессии. Отчасти так и произошло. Во время пресс–конференции Дж.Буша и М.Горбачева последний сам взял на себя инициативу в этом вопросе. И президент Америки не счел нужным резко отмежеваться от позиции М.Горбачева, молчаливо согласился с ним и его инсинуациями по поводу "некоего конфликта на границе Литвы и Белоруссии".

1992-ОЙ.  ТРУДНАЯ  СВОБОДА

Чем начался 1992–ой? Накануне рухнул и был формально ликвидирован Советский Союз. Еще перед этим государства Балтии были приняты в ООН, мы подписали Заключительный акт Хельсинкской конференции 1975 г., Парижскую Хартию. И уже в октябре 1991 г. Союз государств Балтии на заседании в Вильнюсе сформулировал основную задачу нового этапа, по достижении всеобщего признания: вывести оккупационную советскую армию, находящуюся в Прибалтике с 1944–го года, потребовать этого прямо и незамедлительно. Несколько утопично звучало наше требование о выводе войск до конца 1991 г. по крайней мере из столиц трех стран. Я – чтобы привлечь международное внимание – потребовал вывести войска из Литвы за три недели, в крайнем случае за три месяца! Оккупировали нас в 1940 г. за три дня, так почему нельзя с такой же скоростью уйти, было бы желание…

Новый 1992 год начался первым позитивным шагом в этом направлении, а именно переговорами в Москве 17 января с президентом Борисом Ельциным. Это были литовско–российские рабочие переговоры, встреча на высшем уровне. Главным вопросом был вывод войск. Россия уже объявила о решении взять под свою юрисдикцию советскую армию. Дело в том, что Россия стала наследницей СССР в Объединенных Нациях и сразу заняла место Советского Союза в Совете Безопасности и др. Президент Б.Ельцин согласился, что эта армия уже находится в ведении России, и Россия решает все вопросы, связанные с ее выводом. Это был явно позитивный зачин. Мы также условились о взаимоприемлемом подходе к военным вопросам, – отнюдь не о таком, какой предлагал СССР. Позднее вопрос отношения к этой армии постоянно выдвигался Россией снова и снова: хотели добиться статуса пусть временного, но законного пребывания. Но мы уже договорились в январе месяце, что он возможен только один: статус выводимой армии.

Понемногу набирали силу службы охраны края. Преодолевая бюрократическую дрему и типичное для Запада непонимание реальности, мы стали получать оружие. Начала формироваться более надежная служба государственной безопасности. Важные для нашей обороны контакты были налажены с НАТО и парламентской Ассамблеей государств Северной Атлантики, участником которой Литва стала на правах ассоциированного члена.

Еще в 1991–м и в начале 1992 года мы предприняли немало усилий для вступления в Международный валютный фонд, а затем – во Всемирный банк и  Европейский банк реконструкции и развития.

Уже осенью 1991 г., после провала московского путча, мы создали специальную комиссию по расследованию деятельности КГБ в Литве. В особом ведении этой комиссии было исследование тех случаев, когда имеются документы или другие доказательства сотрудничества с КГБ депутатов Верховного Совета. По примеру Чехословакии был предложен закон о десоветизации. Его мы обсуждали тяжело и долго, при постоянном и упорном сопротивлении бывших коммунистов и депутатов других фракций, находящихся под их влиянием. Левые объясняли, что это нарушение прав человека, неправомерное применение принципа коллективной ответственности. То есть, за свои дела отвечать должен сам человек, а не "все" – за принадлежность к коммунистической партии, хотя никто не мог отрицать совершенные этой партией преступления.

На самом деле закон о десоветизации не предусматривал никакой судебной ответственности или наказания, не касался всех бывших членов КПСС–КПЛ, он лишь предлагал идею: для бывших партийных боссов, в особенности работников КГБ, узурпировавших власть в советские годы, ограничить возможность как ни в чем не бывало и дальше рваться к руководству страной. Несколько лет они не смогли бы занимать высокие государственные посты. Никаких ограничений для рядовых партийцев проект закона не предусматривал; лидеры экс–коммунистов, распространявшие панические слухи среди доверчивых и мало информированных граждан, попросту лгали им.

14 июня 1992 г. в Литве прошел референдум по двум вопросам – о выводе российской армии до конца года и о компенсации ущерба, нанесенного советской оккупацией. Результаты опроса усилили нашу позицию и помогли обрести бóльшую международную поддержку в деле вывода иностранной армии из стран Балтии. В Хельсинки, на встрече в верхах в рамках конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе 10 июля, мы добились нужных нам формулировок Заключительного акта, поручения всем заинтересованным сторонам прийти к согласию о скором, организованном и полном выводе войск. И Россия с этим согласилась.

Эпилог, но не завершение

Литва как государство отстояла самоопределение и в дальнейшем лишь укрепляла свое международное положение. Весной 1993 г. она окончательно принята в Европейский Совет, осенью завершился вывод последних частей российской армии без каких–либо новых уступок, состоялось решение о введении визового режима со странами СНГ и контроле над восточной границей. Этого требовала не только оппозиция, но Эстония и Латвия, и Литва не осталась изолированной от ближайших соседей, укрепила сотрудничество с ними. В конце концов, уже в начале 1994 г., Литва перестала оглядываться на Москву и четко заявила о своем желании вступить в НАТО.

Саюдис уже не справлялся с новой ролью, и 1 мая 1993 г. мы учредили новую партию – консерваторов Литвы, дав ей имя "Союз Отечества". Я участвовал в его создании и стал председателем.

Для меня после неудачных выборов 1992 г. возникла личная дилемма. Я мог публично заявить, что в достижении Независимости есть доля моего труда, я сделал свое дело и принял решение уйти из активной политики и написать несколько книг. Я бы жил гораздо спокойнее, мог бы наблюдать со стороны, как развивается и проясняется ситуация. Наконец, со временем я сам сумел бы определить, не пора ли возвращаться, не требуется ли мое участие в разрешении какого–либо кризиса или же в очередных выборах. Мое самоустранение и стороннее созерцание несказанно обрадовали бы тех, кого я никак не собирался радовать, но заодно и… Гражину15, которой отнюдь не легко отдавать меня политике.

С другой стороны, Независимость – это постоянный труд, и он не завершен, и ему, как всему живому, грозят многие опасности – искажение, гибель. Я знал о надеждах и усилиях моих единомышленников и не хотел чувствовать себя дезертиром, в трудное время отдавшим предпочтение личному удобству.

И я остался в политике.

1993–1994


13 полный текст перевода этой книги вскоре тоже можно будет прочитать на моём сайте

14 Южная Литва.

15 супруга В.Ландсбесгиса