ЗАВТРА НОЧЬ

Г. Ефремов
Не совсем стихи

ЗАВТРА НОЧЬ

(длинное послание другу)

«...любовь, которую так красиво изображают поэты,
всего лишь потребность быть любимым
и в пустыне жизни стать предметом чьей-то заботы...»

Торнтон Уайлдер, «Мартовские иды», пер. Е.Голышевой

1. Стеклянный холм

Выше глинистых долин
журавлиный длинный клин,
как надорванное знамя,
плещет, ничего не зная.

Над полянами полей
волопас и водолей
расстилают воздух птичий,
и во сне поет возничий.

Тьма светла и молода –
в ней стога, над ней стада.
Нету края,
нет различий,
нет ни страсти, ни стыда.

*

Я живу один в пустом поселке. Но это поздней осенью, зимой и ранней весной, –когда огородники разъезжаются.

Я не в своей стране – на родной чужбине. Так получилось.

В самые первые осенние дни мне вдруг позвонил давний товарищ, композитор. Оба мы потерялись лет за 15 до происшествий, которые я попробую описать. Революция, ломка, разруха, – чего только ни было! Я за отчетный период сменил 2 страны, 2 квартиры, 3 дома, 5 телефонных номеров: попробуй меня найди. А этот (буду называть его Он) – нашел. Приезжай, говорит, скорее ко мне на работу, сделаю интересное предложение. По ходу беседы становится ясно, что теперь он – председатель сообщества музыкантов и член совета директоров местного киноконцерна. "Скоро все мои друзья выбьются в начальство!" – писал Булат Окуджава, и был прав.

Приезжаю – и получаю рукопись некоего либретто на историческую тематику. Мало того, секретарша подобострастно на блюдечке подносит мне договор. А я к тому времени собственных денег не видел уже три года и про всякие там контракты успел прочно забыть. А что значит "сумма прописью" – вообще сознавать перестал!

Перед самым уходом спрашиваю: а как он меня, вообще-то, нашел. Дальше - его рассказ:

"Есть у меня жена. А у жены – родители. А у тех родителей – какой-то садовый домик над озером. Мы с ними, вроде бы, ладим, – но стараемся лишний раз не мозолить друг другу глаза. Поэтому за три года я был в том саду однажды. И вот этим летом предки жены куда-то линяют, и мы загружаемся в летнюю резиденцию. Живем там дня полтора, гуляем по разным окрестностям, спим и едим, и т.д. и т.п. И уже перед самым отъездом случается наваждение. Сижу на веранде, пью кофе и вдруг начинаю слышать знакомый голос. Звучит он прямо над ухом – и не смолкает до самого нашего выезда в город. Хоть убей – не могу припомнить, чей голос. А – очень знакомый! Спустя дней пять смотрю телевизор, передают какое-то давнее интервью с тобой, и я понимаю – чей голос звучал надо мной недавно! Спрашиваю жену: ваш сосед по саду – не Юра? Да, говорит. Я ей: "Чего ж ты молчала?!" Она: "А ты спрашивал?" Тут, как нарочно, надо везти сценарий в Москву, завлекать российских продюсеров, а русского текста – нет. Такая, в целом, история."

*

У КАМИНА

Если б не было того, что было!..
Я бы, может, пел стихи ворью.
Мы не быдло, и никто не быдло –
я серьезно говорю.

Для чего тебе весна и Вена?
в этой средней полосе
ты ведь, как никто, обыкновенна
ты неповторимая – как все.

*

Жену его (у нее целых три имени, одно из которых Диана, а я буду звать ее просто Она) я по соседству видел, но редко. Вполне себе милая интересная молодая женщина. Мы с ней иногда здоровались. Дочку ее я знал несравненно лучше, поскольку мы  – я, моя любимая подруга-соратница Тома и наша общая внучка Саня – вместе на озеро ходим.

Короче, либретто я на радостях отбарабаниваю с чудовищным свистом, сдаю, получаю 500 зелёных и незамедлительно погружаюсь в экстаз. И задумываю устроить прием (пьянка без драки, по-нашему). Зову благодетеля, вкупе с супругой. И вот в конце октября они приезжают.

Тут следует разъяснить, что непременным участником наших празднеств является  мой ближайший сосед и приятель – дядюшка Федор. Нас познакомил некто Евгений П. в самом начале 80-х (один из лучших людей на свете! Увы, он в Израиле ровно 15 лет), когда у меня появилась машина. А Федя – известный на всю планету мастер по ремонту автомобилей. И стали мы вместе дружить. Дочки наши – тоже (они ровесницы). Теперь уже дружат внучки. Мы даже дырку в заборе прорезали, чтобы на улицу не вылазить по пьяному делу. А надо сказать, что у Федора дом – не чета моему, и главное в нем: баня! Куда мы заманиваем всех приглянувшихся.

Он и Она туда, естественно, приглашаются. Но Он игнорирует баню. Ступив на порог, он изумленно шепчет: "У вас пианино! Можно, сыграю?" И дальше играет нам Моцарта, Шуберта, Пола Маккартни, Леграна – всё по желанию публики.

Мама моя как раз в то время гостила – она аж хлопала (и не только ушами). Баня, закуски, напитки, прогулки, ностальгические воспоминания, пение, чтение любимых стихов – всего было в изобилии.

А надо еще сказать, что Он и Она – русофилы. Хлебом их не корми, дай потрепаться по-русски, почитать наизусть отрывки из какого-нибудь Лескова, Зощенко или Цветаевой. А Она – ведущая здешнего радио, и голос у нее соответствующий, да и все остальное, хотя остальное для радио без применения... Досидели они до 2-х ночи. Как писал в "Кратком курсе" тов. Сталин: "Побольше бы таких вечеров!"

Наутро дядюшка Федор спрашивает: "Старик, ты часом не обратил внимания, как Она на тебя смотрела?" Нет, говорю. "Ну и ладно."

Спустя неделю мы с мамой отбываем в Москву. И там я задерживаюсь аж до Нового года, успеваю легко влюбиться и много чего натворить. И в самом конце декабря возвращаюсь в свою деревню...

*

ЕСЛИ НЕТУ

Я живу один в пустом поселке,
утром на крыльце следы поземки.
Хорошо скучать по Томке.
Зимней стужи кривотолки
долги. Я один в пустом поселке.

Ни живой души в округе нету.
Дальше от сограждан – ближе к небу.
К топчану, огню и пледу
через три границы еду
и шепчу: карету мне, карету!

Плохо без собаки и без бабы,
выйдешь погулять – одни ухабы,
силы слабы. Вот бы кабы
дрянь одна ко мне пришла бы
и послушно испарилась к лету!

Вход ко мне заказан всем мудилам,
если кто и плачет – это Дилан,
жаль, не стану крокодилом,
не смогу махать кадилом
или кадиллак набить тротилом!

Всё, куда ни кинь – сплошные нети.
Ползатяжки в мятой сигарете.
Мало дров и мало снеди,
а должны же быть (по смете).
Только снег и снег на белом свете.

Вечером присядешь у камина
подпалишь сухие стебли тмина,
а кругом такая тьмина,
как в ноздре Иди Амина,
ах, какая грустная картина!

Всё никак не брошу песню эту,
каждый день вплетаю по куплету
и в обиду и в победу –
только слов в помине нету,
даже слов – и то в запасе нету…

*

Итак, я возвращаюсь на Новый год. Мороз чудовищный – под и за 30. Сижу, носа никуда не показываю. А когда стужа немного смягчается, звоню Ему и зову в гости. Упираю на то, что прошлый вечер был по-хорошему неповторим, но повторения хочется. И тут начинаются странности, я их не сразу подметил, вспомнились только потом. Он мне отвечает: "Я-то за милую душу, а вот Она..." Я спрашиваю: "Что Она?" Он говорит: "Ну, надо ее спросить. Ты ведь хочешь с ней повидаться?" Я: "Ну вот и спроси." – "Хорошо, – говорит, – попробую."

*

В  РОЖДЕСТВО

Облако словно младенец,
месяц как леденец,
все деревья оделись
в гирлянды сердец.

А скоро второе
пришествие снегопада:
в небе, в дороге
новая непогода:

сдунет – как слово,
как слово с листа –
плотника и рыболова.

И молишься: Има! 1
Да минует меня звезда,
промчи ее мимо.

*

Они приезжают – и всё повторяется, почти как тогда. Только без Федора, бани и фортепиано. Изумительная беседа, стихи, восклицания, песни и даже танцы.

В какой-то момент Она вспоминает, что мама просила отдать соседке лекарства, и начинает торопливо одеваться. Он спрашивает: "Ты что, не проводишь даму: такой гололед?!" Собрался, пошли. Где-то ее придерживал под локоток, где-то брал за ладошку. Но ушли и вернулись мы в том же статусе, что и вышли. Было чуть горячо, но не более.

Пришли, он спрашивает: «Ну, как поход по стеклянным горкам?»

А странности, о которых я уже говорил, продолжаются. Я к ним обращаюсь, понятное дело, как к единому и неделимому существу. Например: "У меня ровно через неделю вечер в Русском культурном центре. Вы придете?" Она отвечает: "Приду обязательно. А вот как Он, а?.." Тогда я не выдержал и спросил напрямик: "Ребята, что происходит? Что это вы так упорно демонстрируете взаимную независимость?.." Он мнется какое-то время, потом говорит: "Понимаешь, в последнее время наши отношения несколько... изменились." Я решил не вникать, потому что смотрю: приехали вместе, улыбаются, никаких следов неприязни друг к другу. Слегка повздорили, думаю, с кем ни бывает. Поболтали еще, и они уехали. А я лег спать.

*

Э.Д.

бесстыдная любовь к живому
что еще может быть яснее

она в молчании и сплетне

в колючем почерке не дай мне
и не оглядывайся вслед мне

по льду соскальзываем к дому

и только ветер оправданье
и только холод объясненье

а если правде если чуду
всего лишь не хватало гимна

нет это потому что всюду
пустынно сумрачно и зимно

*

Наутро сажусь за компьютер. Начинаю листать календарь - и нахожу какие-то разноцветные листики, таких не было у меня. Читаю. А это письмо от нее... Сначала всё у меня в глазах поплыло от радости и удивления. Но через минуту сделалось до того тошно, хоть вой. Ведь лучшей пары я в жизни своей не видел!

Почему-то я сразу порвал и сжег все листки, кроме последнего. Там такие слова: «И еще я  хочу, чтобы моя страна никогда не стала предметом твоих разочарований...»

И вот – от испуга, растерянности и тоски – просидел я дома, никуда не выглядывая, целую неделю. Слава Богу, телефон молчал и визитеров не было. Тогда-то я дописал пьесу, которая с места не двигалась больше года. И в эти дни начал терять голову. Понял, что думаю только о Ней. И не хочу, а все равно думаю. Сам себя проклинаю, всё себе запрещаю, есть не ем, не сплю, света белого не вижу. И что делать – не знаю.

Но неделя проходит, и надо в город: вечер-то мой назначен и не отменен. Приезжаю, начинаю что-то людям читать. Даже увлекся, позабыл про дела свои скорбные. И тут она входит. У меня все тексты – вон из башки, вещать расхотелось, как-то я быстро  это дело свернул. Благо еще, народ разохотился и устроил бурную дискуссию обо мне, поэзии, дружбе, любви, откровенности и т.д. А читал я на вечере вот что:

ДЕВОЧКА ИЗ ПРЕДМЕСТЬЯ

Как–то я видел фильм с Артмане (кажется) в главной роли
юной женщины, которой играли
все, кому было не лень –
непонятная радостная бездомность ее томила.

Слишком она хороша и плоха для этого мира,
чтобы он мог ее одолеть.

Я вспоминаю сотню подобных историй
и они почему-то вытягиваются в одну,
о которой мы горевали и говорили с Толей
Якобсоном по дороге ко дну.

Она
ходила в Центральный парк или к вильнюсскому барбакану2.
В пятом классе ее изнасиловала шпана,
и все ей стало по барабану.

У нее было пять собак,
и во дворике рос душистый табак,
и было семечек до отвала –
лузгай так или сначала жарь,
и себя ей не было жаль,
потому она всем давала.

Как-то и я попался ей на глаза.
Лет в 15 находит такая креза,
что хочется улететь подальше,
но уже налегла бессмысленная плита.
А Она тишиной налита
и ночью поет улетай же.

Этот чувственный шепот непереводим
и может быть передан только песней.

Вдруг понимаешь, что ты один,
если сталкиваешься в толпе с Ней.

Получается: и Она одна –
не выпьешь и не наполнишь Ее до дна
и не заставишь рожать детей нам.

Потом Она выйдет за полицейского,
а мы все не вылетим из сада лицейского
и вечно оказываемся  на Литейном.

Сквозь решетки смотрю на осеннее озеро,
а сверху летит небесная манка.

Тоже скажу: куда бы ни бросило,
всё вокруг  –  моя  Якиманка.

Те получают Нобеля, эти Оскара,
но не умеют вернуть ни горечь, ни сладость –
от Ивана Грозного до Иосифа Бродского
никто не придумает, как с Ней сладить.

Плотнику, пахарю, бунтарю –
всем, которые так обласканы и облаяны –
говорю
из предместья, а не с окраины:

девочка – у нее крапленая кепочка
зубы как лунный лед
деточка – тоньше чем юная веточка
а мир замирает если она поет

Потом было нечто вроде фуршета. Взял я себя за шиворот, подволок к ней. И говорю:

"Я прочитал письмо."

– Я так и думала.

"Не знаю, как мне быть и что отвечать."

– Ну, не знаешь и – не надо.

"Нет, я все-таки соберу какие-нибудь слова. Но когда соберу, я хочу сначала поговорить с Ним."

– Зачем? Кто тебя уполномочил?

"Я не про твое письмо буду говорить."

– А про что тогда?

"Мне есть, что ему сказать."

– Говори, пожалуйста. Это твое дело.

*

ИЗ РАННЕГО БРОДСКОГО

Нет воли даже на чепуху, тем более на стихи, куртка на соловьином пуху – такие вот пустяки.

Не знаю неба, кроме Литвы, а как мне его прочесть? и почему-то ищу любви, которая есть и есть.

*

Еду обратно по снежной дороге. В кармане начинает содрогаться мобильник. Он звонит: «Прости, я никак не мог сегодня прийти на вечер. Зато у меня для тебя подарок. Тебе присудили стипендию – 400 баксов в месяц. Два года свободы! Поздравляю!» Я почему-то съехал с дороги в канаву. Сижу в темноте и понимаю, что плачу. Три года я выпрашивал эту стипендию, а никто в мою сторону не смотрел. Поймал дыхание и говорю: «Ты-то откуда знаешь?» Он: «Да я с ноября член совета по этим самым пособиям.» Я: «Спасибо тебе.» Он: «Вообще, это Ей спасибо. Она такую агитацию развела, мне чуть не шпаргалку в карман засунула: чтó говорить, если тебя опять начнут задвигать подальше. Но обошлось. Видно было, все настроены благодушно. А я зачем-то встал и сказал: есть подачки и есть долги. Деньгами таких долгов все равно не вернешь, но надо делать хоть что-нибудь...»

*

ДО УГЛА

пешеходам снулым
не всучишь баллад
ихним лбам и скулам
непонятен взгляд

рынок вот тепло где
а еще в метро
там ключицы локти
молодо остро

ты моя морока
смертная игла
ну а я дорога
в угол из угла

что-то я напутал
где-то я витал
а небесный купол
иногда видал

и в ладонных лунках
плещется улов
несколько безлунных
угловатых слов

и разлука угол
даже два угла
кто это придумал
что земля кругла

*

Дня через три я Ему позвонил и попросил об аудиенции. "Хорошо, – говорит, – приходи завтра, заодно увидишь, как я теперь живу. Ты ведь был у меня на старом месте, лет 15 назад."

Приехал я в город рано, дела были. Позвонил ей, сказал, что мы сегодня встречаемся. Она – после молчания:

– Можно, и я приду? Не сразу, конечно, часа через полтора?..

"Ты у меня спрашиваешь разрешения прийти к себе домой?"

– Неважно, я просто хочу увидеть, какие вы будете после этого... собеседования.

*

до и после дыхания эхо
вместе с морем и вместо – ветер
в супермаркете «Эго»
был и убыл
 себя не встретил

там садовая мебель
мир лекал
чистота фаянса
так и хочется: не был
не привлекал
не состоялся

*

Я пришел к нему на улицу Доброй Рады в какой-то подвал – замысловатый, но довольно просторный и очень опрятный. Сразу с порога произнес заученную цитату: "Понимаешь, в последнее время наши с Ней отношения несколько... изменились." Принялся что-то рассказывать – сбивчиво и невнятно. Он меня прервал:

– Не надо. То, что тебе стало известно только сейчас, я знаю уже три месяца. Она ведь у нас девушка цельная и решительная. Как-то утром, за кофе, смотрит мне прямо в глаза и говорит:  "Прости, так получилось, но я буду тебе другом, собеседницей, заступницей, подопечной... Кем угодно – только женой я тебе больше быть не могу." Я попытался выяснить, что случилось, хотя догадаться было нетрудно. "Ничего, просто мое сердце теперь занято." Я сказал, что подожду, пока ее сердце освободиться. Говорит: "Не надо." Стала собирать вещи. Я что-то мямлю, объясняю, что уходить не нужно, что я к ней не притронусь, будем жить как добрые соседи. Она: "Нет, я все же не такая дрянь." И ушла к родителям. А должен тебе сказать, что она ведь меня вытащила из петли. Как я в этом подполе оказался? Тут была мастерская у моего отца, он живописец и скульптор. Жили мы с прошлой женой – не то чтобы очень ладно и ярко, но – жили, дочек вырастили. Иногда я сюда приходил просто так – побыть, подумать, иногда написать что-нибудь. И как-то раз, это было пять лет назад, чувствую: не могу вернуться домой. Промучился до полуночи, лег на топчан, пиджаком укрылся, поворочался-поворочался – и заснул. На другой вечер – то же самое. В общем, через неделю явился домой за вещами. Никто меня не удерживал. И стал я тут жить. Поначалу было всё это странно, потом я распробовал вкус одиночества, втянулся и... Угораздило влюбиться в одну выдающуюся мерзавку. Год она надо мной измывалась, то оттолкнет, то приблизит, да не приблизит, а буквально – втянет в себя, как пылесос. И я отчетливо так услышал, будто голос со стороны: гибну. И тут появилась Она. Как будто вдруг рассвело – улыбнулась, весело огляделась, кофе сварила, прибралась на кухне, цветы поставила в банку. И стало все просто и определенно. И знаешь, сделал я одну непростительную ошибку. Расслабился. Почему-то решил, что ей навсегда полюбилась такая вот диспозиция - я, вроде, большой беспомощный мальчик, она – обожаемая нянька, уважаемая служанка, почитаемая сиделка, прилежная слушательница, домашняя гейша, и т.д., и т.п. С тех пор четыре года прошло, – наверное, дольше такое не длится. Ты себя не терзай. Вины твоей нет. Что тебе было – на свет не являться? Давай лучше выпьем.

Стали мы с ним выпивать. Потом и она пришла. Примостилась в кресле с ногами, молчит. Бегло, но очень зорко посматривает на нас. Он говорит: "Почитай стихи." И я стал читать. Дошел до черной звезды – в горле и в глазах запершило. Потом отвез я ее домой, посидели в машине. Уткнулись друг в друга. Всплакнули. "Ну все, – говорит, – поезжай. Мне еще с дочкой надо перед сном поболтать." – О чем? – "Как о чем? о смысле жизни."

*

ТЕНЬ ЧЕРНОЙ  ЗВЕЗДЫ

болен любовью и не хочу излечиться
вижу в рассветном небе невыцветшую звезду
отворачиваюсь а она все равно лучится
колет зияет а я за ней не иду

родина страсти нет от тебя лекарства
остаешься внутри даже гоня взашей
можно не откликаться
а твои лучи подлиннее любых ножей

осенью ты роняешь черные перья
и все становится тщетно кроме курева и питья
без времени и земли ты все равно империя
никакая свобода не заменит тебя

примешь сто граммов под сенью хором и храмов
дымом закусишь перышко оброня
выйдешь в толпу без явных ожогов и шрамов
и я не глядя узнáю что мы родня

*

Дальше... Дальше была туманная мгла, холода, дрожь, растерянность. Прогулки в метели. Пустые, но почему-то прокуренные кафе. Свидания – то вдвоем, то втроем. Ощущение невесомости и обреченности.

А мне надо было уезжать. И, похоже, надолго. Я хотел устроить прощальный бал - позвать не только ее и его, но тех, кого вместе с нами продувал этот январский (потом февральский) сквозняк.

Зазвонил телефон. Он сказал:

– Юра, тут такое случилось, что я приехать, наверное, не смогу.

А я даже не думал, что так расстроюсь. "В чем дело?" 

– В Москве киношники передрались, Никита Сергеевич Михалков пригласил ОМОН на подмогу. Сейчас Дом кино штурмуют. Наши творческие союзники собираются на экстренное заседание, мы обязаны реагировать.

Я говорю: "Приезжай и реагируй отсюда."

Смеется:

– Если бы это было возможно!.. Вы уж выпейте за меня, т.е. вместо меня. Не сердись, это стихия.

Я сел на крыльцо и сидел минут 20. Позвонила она: "Я все знаю. Но ты приезжай за мной."

– Не могу. Я уже принял от огорчения.

"Ах ты бедный! Значит, что ж, не судьба."

Тут появляется Федор. Завожу его в дом, усаживаю за накрытый стол. Вот, говорю, мы с тобой должны теперь все это расхлебать. Сидим, курим, понемногу хмелеем. Тогда отворяется дверь, и входит Она с подругой. Какие вы все с мороза красивые!

Часа два мы так посидели, она говорит: "А песни, которые в твоей пьесе – ты можешь их спеть?" Стал я петь. Дошел до романса, где первая строчка – "Тебя две женщины любили..." Спел полкуплета, запнулся, плачу, сказать ничего не могу. И она, чтобы как-то помочь, успокоить, – прикоснулась к моей руке. Федор это заметил – и вдруг всё понял, и тут его понесло. Он стал сурово повествовать о том, какая у этого дома хозяйка, и чем мы все ей обязаны, и до чего это страшно – убивать пересмешника... Она его прервала: "Я понимаю, ты все говоришь для меня. Другим это слушать, наверное, не интересно и не обязательно. Поболтаем один на один, хорошо?" И они запираются в кухне. Выходят минут через сорок. Федор красный, она заплаканная. Посидели еще немного, и Федя увез девушек в город.

Наутро звонок. Федор: "Мне с тобой надо потолковать." Я в ответ: "Уж понятно. Только, может, не прямо сейчас? Вечером прочтешь мне мораль."

Нет, говорит, мне надо срочно спросить.

Приезжает:

– Ну, чтó она мне говорила – не перескажешь. Так меня со школы никто не отчитывал. Откуда, она говорит, ты взял, будто я убийца? У тебя что – патент на любовь к этим людям? Ты вот бросился чужую семью защищать, а сам на жену так орешь, что весь поселок трясется... И так дальше. А в конце говорит: ты уверен, что я из его постели не вылезаю, да? Отвернулась к окну, слезы такие катятся здоровенные... Так ты учти, моралист, это она говорит, что мы с ним даже ни разу не поцеловались. И убежала, вот. Так я тебя спрашиваю – это правда?

Я молчу.

– Ну знаешь, старик, я тебе тогда такое скажу: лучше б вы трахались все это время. А теперь и не знаю, то ли всех вас в психушку, то ли крышу снесло у меня.

Хлопнул дверью и вышел.

У меня опять слезы стоят где-то близко и хочется одного: не двигаться и смотреть за окно. А там только ветер и черные ветки на сером небе.

*

НА МОТИВ  К.N.

луну начинаю ночью
песню пастушью
птичью челночью
душе и удушью

за пустошью зимний замок
сугробы в равнинных залах
вдоль ветра космы вязанок
мороз и полозья санок

наверное дома лучше
по узкому свету
иди и не сетуй: луч же
конца ему нету

взмахи этой метели
одно из коронований
мы вместе хотели
лететь в снеговом караване

мгновеяние
роднее снам или ядам
и дым от кофейни
плывет к ледяным плеядам

и дерево стонет
что виселицею станет
а ветер солому гонит
ни проблеска ни креста нет

на просторе постели
куда нас пустили
все голоса опустели
все объятья остыли

а дудочка Крысолова
вместо тепла и слова

*

На другой день я уезжал. Зашел к Нему на работу и подарил фильм, которого он не видел: "Догму". "Что тебе из Москвы привезти?"

 – Привези хорошей московской водки. Может, мы наконец выпьем с тобой, как люди?

 На пороге обнял:

 – Приезжай поскорее!

 "Прости, но тебе-то зачем?"

 Смеется:

 – Ну, как зачем? Ты придешь ко мне в гости, ее позовем – и она прибежит. Хоть повидаемся. А без тебя – как ее заманишь?

 Потом с Ней бродили по городу, зашли в какую-то чайную, снова попали на темную улицу. Снег был влажный, тяжелый.

Я подарил ей томик Бродского с подчеркнутым: "Любовь сильней разлуки, но разлука длинней любви." Так она и ходила с ним подмышкой – весь день и вечер. Остановилась посреди лужи: "Ничего мне не скажешь?" Я опять говорю из Бродского:

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
Мы оглядываясь видим лишь руины.
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Она: "Как это понимать?" Я: "Не хочу, чтобы с нами было вот так." Она:

– И я не хочу. Но это уже так. Да не кисни ты. Справимся.

"Я-то справлюсь. Ведь я еду к родителям, детям, друзьям, к женщине, которую люблю и боготворю. А в чем я вас оставляю?"

– Ну, я тут тоже придумала кое-что. Во-первых, я могу уехать в Италию, меня туда приглашают работать. Съезжу вот на разведку, и – если понравится – вернусь, дочь заберу, и всё.

"А во-вторых?"

– А во-вторых замуж выйду.

"Ты ведь только оттуда!"

– Теперь хочу быть с мужчиной на равных... Не стану ничего объяснять. Просто есть человек, который ухаживал долго за мной, звал под венец, а я, дура, тогда только хвостом махнула. А теперь самое время одуматься. Что, не нравится?

"Ты зачем так шутишь?"

– Я не шучу. Я, правда, попробую.

"Так нельзя. Его пожалей."

– Ладно. Иди на вокзал. Можно, не буду тебя провожать? Не выношу мелодрам: воздушные поцелуи, слезы, платочек. Я пойду, хорошо?

Поезд стоял на границе.

Я был в тамбуре, когда она позвонила.

– Что делаешь?

"Курю и плачу. А ты?"

– А я иду в гору.

"Поздравляю."

– Я серьезно. Иду вверх по Басанавичюса мимо дома твоей Томки. И все во мне и у меня хорошо. И будет хорошо, вот увидишь. А тебе...

Тут связь пропала.

*

ДОГМА (Всё равно)

У бессердечного не сочиняется милосердие,
у великого – великодушие.
А я  твой позор и твое бессмертие,
твое дыхание и удушье.

За неделю с небес облетела побелка
и совершенной оказалась одна змея.
А я – твоя неудавшаяся поделка.
Я все-таки не подделка.
Ты все-таки любишь только меня.

Проклинаю тебя и выбираю Вуду.
Из всех твоих выдумок самая неумелая  это семья.
Я больше не буду,
я скоро изчезну и больше уже не буду, –
в ком ты тогда различишь себя?

После Ноя все наши планы утопия. Так удобнее:
всё наказуется, всё прощается, всё очень просто.
Но если я твой, твой образ, твое подобие -
что же тогда безобразие и уродство?
 

Нет и так понятно по умолчанию. По отчаянию.
Лучше всего у тебя получилась звезда.
Я пьян и обкурен, и я очень скоро отчаливаю.
И кажется, ты говоришь мне: да

Плохонький автошарж, площадная пародия,
заводной манекен – и чего церемониться с ним.
Но если я всё же твой щит и твое орудие –
значит, ты беспомощен, безоружен и уязвим.

Что ты  всё льнешь ко мне, нескончаемый вавилонский вьюнок?
Я жалею тебя и плачу: ты вечен и потому одинок.

В моем никогда,
в блуде и во хмелю,
в толчее равнодушия, в самой гуще безлюдия

это я говорю тебе: да,
все равно я тебя люблю.

Все равно я люблю тебя.

2. Почта

Записка в подаренной книжке Бродского:

«Извини, если перед отъездом я был чуть-чуть не в себе. Накануне вечером позвонила дочка: отца с улицы забрала скорая. Сердце.

Я, наверное, плохо слушал, говорил невпопад и запинался.

Три дня назад сосед попросил отвезти их с женой на похороны родственника. Это – 200 км. И я всю дорогу не выключал Твою волну: впервые услышал, какая Ты на работе. То узнавал, то терялся – это какая-то другая ведущая... А это все равно была Ты. Ведущая! А мы кто – ведомые? Вéдомые-неведомые ведóмые...

Туда ехали – мороз был такой, что в машине отопление не справлялось. На полях какие-то бурые залысины, и вдоль дороги голые прутья торчком. И все кругом так  неумолимо, равнодушно и безнадежно. 

А на обратном пути отпустило – дождь пошел. Помнишь, у Марцинкявичюса:

Вдруг оттепель. Потеплело.
Пурга бушевать устала.
плохо у стужи дело,
Хотя – февраля начало.

И свежих полно проталин,
Как будто бы и не впору.
И холм на ветру нахален,
Как смех в глаза доктринеру. 3

Мы по-настоящему знакомы всего две недели, а я весь опутан Тобой. Даже машина от Тебя ехала через силу. Это было похоже на растягивание пружины, которая так и норовила сжаться. Просто был чудовищный встречный ветер.

Все время такое чувство – что одолеваешь ветер.

И сегодня, когда поеду, будет это властное движение воздуха. Вдруг попутное?

Я еще раз прошу – прости мне все, что я натворил сознательно или невольно. И Его не оставляй вниманием – ему сейчас хуже всех.

Да будет судьба к Тебя хоть немного милосерднее, чем до этого.

И Ты будь осторожнее – с собой, в первую очередь. Но не только.»

*

твой хлеб и твое вино
осиротели давно
и только слеза
окутывает леса

ветер кругом
и небо вверх дном
все о ком-то другом
и обо мне одном

мы это они
и все не одни
низачем и не зря
и отвернуться нельзя

*

Милая моя!

Вчера не нашел в себе сил даже на короткое письмо. Сейчас раннее утро, все в доме спят. Я  проснулся рано, погулял с собакой, побродил.

В поезде, когда замолк телефон, стало мне совсем странно. Простоял в тамбуре часа три – рыдаю и поделать ничего не могу. Пограничники на меня смотрели с подозрением. Потом пролежал до утра с какими-то словами и мелодиями в голове. И всё сквозь слезы. Как в стихотворении Юшкайтиса:

Хочу – и плачу,
хочу – и пою.

Утром подъехали к перрону – смотрю: внучка меня встречает!

Потом был суматошный день. Через весь город ездили с Томкой к отцу в больницу. Выглядит слабо, но держится. Вроде, не инфаркт. Будут дальше смотреть.

Полночи (или – всю ночь?) проговорили с Тамарой. Она всё поняла.

Сейчас понемногу начну «врубаться» в местную жизнь. Друзей надо повидать, какие-то дела устроить. День рождения отметить. Школьный вечер провести. И т.д. Скучно не получится.

Ты мне рассказывай про себя и про всё, что вокруг. А то я сейчас как слепой. Всё-всё рассказывай.

*

«Здравствуй4,

грустно знать, что Ты плачешь. Господи, зачем?

Зачем я переполнила болью Тебя и Тамару… Я надеялась, что ваш общий опыт – такой глубокий, что он поможет... И все-таки... Что она Тебе сказала и что поняла, Ты можешь написать? Тогда и я смогу писать правду.

Я встречалась с тем человеком, про которого Тебе сдуру сказала, что замуж собралась. Пусть он будет называться Жених. Встретилась – и влипла. Сама пока не понимаю, я же не Ты, никогда двоих любить не умела, а тут... Сегодня с ним говорила по телефону, он утешил, что ничего, и такое проходит… А про встречу – что написать? Слышала, как звонила его сестра, и поняла, в чем он сейчас живет, и как сложно с дочерьми, и вообще, и как все разориентировано... Потом ему звонила его женщина, с которой он рвет-рвет, и все никак не порвет. Весело, да? Конечно, у него, как у всех, масса хлопот, клубки нераспутанных отношений, а тут я – совершенно случайно. К чему это все? Человеку сладко в своем доме (свой дом! Для меня это как небесная музыка!), уютно в пространстве, которое сам он себе очертил,  вокруг изумительная природа, под рукой две собаки, и ни к чему не надо прилаживаться.

Ему хочется, это я чувствую, свернуться под одеялом и никого не видеть, не слышать. Я оставлю его в покое, но так вот сразу не получается. Понимаешь? Что я несу... Буду изредка ему звонить, а сама... Сама мечтаю с ним в горы, в Италию, ах! А он в ответ – «вот уж где я хочу быть совсем один», да и времени нет, и денег. Я, как дура, плету, что могла бы жить в другом городке – по соседству – и не отсвечивать. Он: а зачем тогда ехать? Логично. Могу и сама отправиться в эту Италию, раз без нее никак, а ему не 25,  чтобы с девушками скакать по горам.

Усталые мы, пустые. Без людей нельзя, а с людьми и того нельзее. Особенно, если любишь. Как вы, мужчины, справляетесь со всем этим?

Вчера звонил Он, приглашал смотреть Твою «Догму». Но я уже договорилась с подругой на после работы, а потом позвонил Жених, с которыми, как теперь знаешь, мы повидались. А у Него в голосе было такое... Действительно, всё перевернулось, когда Ты ему признался. Я убеждена, что Твоей вины нет ни на слезинку – разве что сожаление, горечь, тревога. Просто Он понял со всей очевидностью, что обладал и мог обладать мной, но не смог – как и нынешний Жених – допустить в себя, или старое у него тогда не совсем зажило, и всё было по-обычному непонятно. А вникать никому не хочется, и спешить никуда не хочется,  и все само рассосется. И рассосалось – а Он всё смотрел, как я удаляюсь, грустил и даже не спрашивал.  И тут нашелся другой, который просто и громко сказал, что любит. И сразу все изменилось. Жить без тумана и страха – это ведь счастье... Хотя какое тут счастье,  Юрочка, если Тебе так больно, если не спишь по ночам и плачешь, а каково Тамаре? Прости Ты меня еще раз, это всё ненарочно (тоже мне оправдание!).

Беда, что я уже ничего не хочу, да и не могу от Тебя скрывать. Я не знаю, как такое называется: люблю? уважаю? ценю? Оказалось: найти в ком-то отклик – такое невозможное счастье. А раньше я думала, что  глухота – очень редкое заболевание, что все говорят на одном языке.

Понимаю: Тебе это все как ножом по стеклу.

Прошу Тебя – только пиши, не мучайся над словами. Пиши как получится. А то Москва Тебя скоро закрутит, а  все наши страсти покажутся жалкими и неуместными. Прости еще раз. Не сердись на описки  пишу на простой латинице, вообща-то я грамотная, ошибок не делаю (на бумаге).

Обнимаю Тебя,  Ты сильный, вот  я и пользуюсь. Писем Твоих жду с дрожью...»

*

Милая девочка!

Сегодня сделал фотографии – получилась Литва без людей, без людских следов...

Мои слезы – естественны. Это я делаюсь выше, расту, дорастаю до всего, что случилось. Поэтому больно. Но я ничего другого не ждал. И не хотел.

Мне очень трудно понять Жениха, мы из разных миров. Но почувствовать… Наверное, он обладает каким-то очень определенным представлением о  себе, о своей судьбе, о соучастии других в этой судьбе. И женщине там нет места. Я говорю о возлюбленной женщине, о постоянной тесной соприкасаемости. Видимо, для него это сложный и безрадостный труд. Но это предположения. Сейчас гадаю: хорошо ли, что Ты слышишь его телефонные переговоры, невольно вникаешь в чужие беды, где ничего не можешь уладить и изменить. Это еще одно испытание, «не предусмотренное контрактом». Хотя ничего лишнего в жизни, в любви – не бывает. Хватило бы сил это вынести! Ведь и для Твоей души есть опасность исчерпаться…

Понимаешь, жизнь сама по себе, даже без особенных потрясений и вывихов – тяжелая ноша. И для многих (думаю – для большинства) любовь – только еще одна смертная тягота. Поэтому сдаться чувству – значит, решиться на нечто, почти равносильное самоубийству. Тут не стоит, наверное, никого осуждать, просто – все мы разные.

Я  мало что понимаю в мужской психологии. Поведение большинства мужчин для меня – загадка. Вдруг я сам – никакой не мужчина, а облако... Настоящих мужчин и женщин на Земле очень мало. Это редкостные специальности, практически исчезающие.

Мне безмерно жаль – Его. Знаю: сейчас Ты нужна ему как никогда. В его сознании,  в душе и в быту образуется лакуна, зияние. И разве важно – сам ли он виноват в утрате?

Счастье – это не радость, не удовольствие и не наслаждение. Это как раз – когда перехватывает дыхание, и жалко всех, и плачешь по ночам от бессилия. Это когда сам в себе ощущаешь душу.

Тамара когда-нибудь скажет сама обо всем. Она благодарна за то, что с Тобой в ее мир вторглась новая жизнь.

Москва непосильный город, но именно он приучает не забывать. Из Окуджавы: «Ты научи любви, Арбат. А дальше – дальше наше дело.»

У меня к Тебе просьба – рассказывать мне о дочери.

Завтра – дорога через весь город в клинику к отцу. И разговор с врачом. Потом скромно соберемся у мамы – отпразднуем день рождения. Обнимаю Тебя и молюсь, как умею.

Я уже несколько раз в эти дни слышал фразу: «Как мы тебе завидуем!»

Я себе сам завидую.

*

«Здравствуй, милый,

я давно или никогда не жила, как теперь.

Мне всегда казалось, что я прилично владею русским, но Твоя речь, пусть и понятная, заставляет признать, что все впереди, всему нужно учиться и до всего тянуться...

Счастливый Ты – умеешь жить словом и в слове.

Я, и правда, ощущаю себя девчонкой, когда Ты пишешь: милая девочка... Когда меня так называли? Спасибо Тебе за такое. Если не лгать себе: судьба бывала ко мне ласкова,  рядом были и есть чуткие любящие люди – с детства и по сейчас. Это и Мама, и Дедушка, и моя первая, прекрасная и мучительная, любовь (не рассказывала, ну это – когда-нибудь, если получится и захочешь), и отец моей дочери, и сама Котрина, мне ее Бог послал, это точно, и Он, и «нынешний» мой Жених (не сердись на него, он тут вообще ни при чем, это всё я набаламутила, прав Ты был). Я еще верю, что Ты не исчезнешь. Ты по телефону сказал, что главное из умений – это терпеть и ждать. Мне было необходимо эти слова услышать, и я услышала.

Я Тамару почти не знаю, но она – воистину Женщина, она любима и любит. Ведь это Бог к Тебе по-особому неравнодушен! О другом и других не говорю: о Маме (Ты ей рассказывал что-нибудь?), Школе, о невероятном даре быть поэтом – быть собой.

Я оказалась права: когда-то увидела Тому рядом с Тобой, в то первое лето – вы шли от озера и солнце светило сквозь ее волосы, сквозь еще не просохшие капли воды, а я себе сказала: какая светлая!..

Завтра приду на работу в надежде встретить Твое письмо...»

 

*

...Связь работает плохо, письма теряются  – оттого мне еще тревожнее и страшнее. Вчера прочитал Томке кусочек Твоего письма – из самого конца. Она расплакалась и сказала, что любит Тебя и очень хочет с Тобой повидаться. Ее слезы, уверен, те же – что у меня: боли, любви, потрясения и благодарности. Это я почти точно передаю ее слова.

Наверное, я не сумел ответить ни на один Твой вопрос, Ты разочарована. Прости. Какие уж тут советы? Я  умираю при мысли, что Тебе неуютно и зябко там – посреди безумия страсти и отчуждения. Без меня. Наверное, я Тебе поддерживал хоть немного? Как только смогу – я вернусь. И буду просто слушать Тебя, гладить по руке, и наша общая нежность, порыв и внимание (не важно сейчас – к кому) помогут пережить холода.

*

«Здравствуй, милый,

сегодня св.Валентин, надо как-то себя вести, или не обязательно?

Ты говорил, что поэзия – способ познания, наверное – любовь из того же космоса, или я называю разные имена одного и того же?..

Хоть бы отец Твой скорей выздоравливал и мама не болела.

Собираюсь на вечер к Нему, вместе посмотрим «Догму», посидим, повспоминаем, выпьем за Тебя, за всех нас...»

 

*

Сегодня день Святого Валентина, есть с чем поздравить! Если Ты уже прочитала пьесу, тогда скажу, что в ней есть песенка, которую можно принять за «валентинку» (начинается «Когда я девочкой была…»). Но это грустная такая «валентинка», надо бы повеселее. А не получается.5

Вчера вечером пришло Твое письмо. Неужели почта больше не будет мешать нам? Дай-то Бог. Хочу рассказать Тебе, как я сейчас живу. Главное мое дело – отец. Так получилось, что в мой день рождения, разговаривая с ним в коридоре больницы, я обмолвился о своем беспокойном житье. Не следовало тревожить его, тем более в таком положении. Но он стал упрашивать, и я решил, что сказать можно и надо. И сказал о Тебе. В ответ он расплакался и вспомнил свою историю – давнюю, печальную, оборванную, живую… Таким я отца никогда не видел. И, наверное, мы впервые с ним были как равные, как подлинные друзья. У отца много общего с Ним, какая-то  растерянность перед страстью. И теперь он осознает, что топтал прежде всех себя, и многое в себе вытоптал... Такой вот случился разговор с отцом. И с тех минут он пошел на поправку. 

Да, вот его слова: «Что ж ты, сын, такое письмо порвал!..»

Еще я ухаживаю за мамой. Сегодня повезу ее к очередному врачу. Она шлет Тебе привет. Она все знает.

Да и вообще все все знают. Мне говорят: «Что с тобой, от тебя же током бьет!»

Мы делаем школьный вечер, книгу о Школе и т.д. Наша школа сейчас именинница, ее первый директор – который меня воспитал таким, какого Ты знаешь – снова ее возглавил. Недавно сидим у него в кабинете – и словно не было всех этих лет. А я трепещу, как влюбленный девятиклассник! Наш вечер будет 22 февраля, я потом Тебе все расскажу. А завтра, в субботу, соберутся мои друзья. Хочу им прочесть последнюю пьесу. Ну и споем, конечно. Вот я и решил выучить несколько песен Окуджавы, которых не пел никогда. Пока пою – обливаюсь слезами, да и потом тоже. Он был и остался главным пророком моего времени.

*

«Юра, здравствуй, спасибо, я уже так привыкла к письмам, поэтому понимаю, каково Тебе – ждать и не дожидаться... Как хорошо, Ты приедешь, и мы сможем разговаривать, я так истосковалась по этому блаженству – говорить, говорить и никуда не торопиться... Прости, очень спешу в эстонское посольство, там у них праздник независимости, до завтра, обнимаю Тебя нежно, не сердись, что так коротко, читаю Бродского и Тебя каждый вечер, пока»

*

Милая!

Уже третий день от Тебя ни слова. Прости, если я сделал или сказал не то.

Слезы у меня как стояли – так и стоят. Я живу сейчас как-то машинально – не здесь, а где-то, откуда видна и слышна Ты.

Тут многие болеют – и я ношусь как безумный по городу, не помня себя. Но сейчас себя помнить не обязательно, нужно просто выполнять обыкновенные дела: покупать лекарства, говорить с врачами, носить людям продукты. Что я и делаю. И слезы этому не помеха.

*

«Здравствуй, милый Юрка,

это я нарочно фамильярничаю по-русски.

Ну что случилось? Что Ты места себе не находишь?

Твой сегодняшний голос был такой, что стало понятно: не спишь и чувствуешь себя никак... Очень прошу Тебя – успокойся. Ты вернешься, будет весна, много чего еще будет, я Тебя позову на радио, сделаем чудесную передачу, а ведь и Он, и моя подруга Адрия ждут встречи с Тобой (а сколько же их еще – не знакомых мне – которые ждут Тебя, Ты же сам говорил, сколько Людей у Тебя на свете, и может ли быть иначе, когда Ты такой...), и я, очень, очень жду!  Помнишь, как мы сидели в «Габи» (так было тепло и спокойно!), а еще Твой дом,  а еще  откосы над озером, Бельмонтские водопады – и синева от подснежников... Не печалься, я умоляю Тебя.

Подумай о близких, об их тревоге рядом с Тобой. Ведь Ты был счастлив? И Тебе все завидовали? И радовались с Тобой заодно?

Я ведь немного буддистка, стараюсь исповедовать принцип ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС... Хорошо, что Твой отец пошел на поправку и его скоро выпишут. И вы пойдете вместе на школьный вечер – здóрово, правда? Ему наверняка будут нужны лекарства, укрепляющие иммунную систему, самое лучшее – это цветочная пыльца. Приедешь – пойдем и купим, и Ты убедишься, какое это целебное снадобье, только бы не было аллергии. Ладно?

А как мама?

Обнимаю Тебя, пиши.

У Него плохо со здоровьем уже несколько дней, сильные головные боли и живот не в порядке, но, кажется, стало получше. У Жениха много работы, готовится к выставке (он архитектор), нет у него времени на всякие там свидания с темными личностями. Но мы встретились на 16 февраля6, выпили за нашу свободу. В городе был очень красивый праздник, особенно на Кафедралке, все было как в те времена, Ты их назвал «Восстание песни»...

Всего Тебе доброго! Не грусти и пиши»

 

*

ВОССТАНИЕ  ПЕСНИ

Нам пел пророк: «Из темноты восстаньте,
свет ваших душ да будет негасим.
Рабам судьбину жалкую оставьте,
что беспросветней всех на свете зим.»

И над толпой одушевленной нашей
багровая плескалась полоса,
и всех семей, родов, народов, наций
сливались в этом гимне голоса.

Нас хриплый век собрал на поле Певчем,
и  родину вернул забытый гимн.
Считаться не с кем. Расплатиться нечем.
И все равно так хочется к другим.

Я  говорю: «Мы так с тобой похожи,
ведь нас на подвиг вывел смертный страх,
сосед и брат по крови, слову, коже,
нам доля – пепелище на ветрах.»

Тебе, чья речь, как толчея речная,
бессмысленна и вечно молода,
тебе пою: «От устья начиная,
истока не узнаешь никогда.»

Я  говорю погрязшему в обиде,
в грязи и зле: «Уже не все мертво,
я всех зову: восстаньте и идите
идите и не бойтесь никого.

Ничья судьба, ничья мечта не спета,
и ты, преодолевший бездну бед,
не сокрушайся о скончанье света –
ему пока еще начала нет.

На краешке земли, в душе индейца,
быть может, эта искра зажжена.
Нам друг от друга никуда не деться,
и лучший гимн нам будет тишина.

И герб один – бескровная мимоза,
ее сухие лунные шары.
И пьяная ухмылка эскимоса.
И чернота пороховой жары.

И, обретя последнюю утрату,
ты различишь не славу и покой,
не родича, не родину и правду –
а дивный мир. Ничей. И никакой.»

*

Помнишь, я говорил о своих любимых – людях, поэтах, – и назвал Марию Петровых. Я-то обращался к ней «Марья Сергеевна», а друзья юности (Мандельштам, Ахматова) – просто «Маруся». Вот как она писала:

Не  взыщи, мои признанья грубы,
Ведь они под стать моей судьбе.
У меня пересыхают губы
От одной лишь мысли о тебе.

Воздаю тебе посильной данью –
Жизнью, воплощенною в мольбе.
У меня заходится дыханье
От одной лишь мысли о тебе.

Не беда, что сад мой смяли грозы,
Что живу – сама с собой в борьбе,
Но глаза мне застилают слезы
От одной лишь мысли о тебе.

Ахматова считала ее одним из лучших лириков ХХ века... 

Я не просто объясняюсь с Тобой чужими стихами, потому что они в десятки раз лучше тех, какие я мог бы придумать. Уверен, что именно такие слова Тебе сейчас нужнее всего. Представь, до чего я счастливый (и старый): у меня есть подаренная ею книжка с нежной надписью. Мы почти десять лет дружили!

Удались Твои встречи?

Все дни с приезда проходил в каком-то непередаваемом состоянии: комок в горле, на глазах слезы, сердце то останавливается, то выпрыгивает, и все время какая-то дурнота. Я знаю, что любовь проявляется и так. И все равно… Только вчера к вечеру немного отпустило. И поспал чуть-чуть.

Терпеть: ничего с этим не поделаешь!

*

«Милый, здравствуй,

спасибо за письмо и стихи...

Что-то и я размымрилась. У самой глаза на мокром месте, с чего? Что дурного случилось? Иду по улице, а слезы катятся, помнишь старую песню «As tears go by»7?

В субботу день рождения у моей Котрины, понимаю, что должна собраться, а  не реветь и не хныкать, а у меня вселенская скорбь без причины. Или виной – зима? И потому так «пустынно  и сумрачно»? Грех так себя вести. Ведь я любима! И никогда не была так любима! Не сердись на такие слова... Прости меня.

И сам переставай грустить, хоть и февраль, но Ты не следуй совету «достать чернил и плакать» - ведь от чернил и слез одни кляксы. Ну их...

Да и когда Тебе плакать? Забот полон рот, правда? Но ведь Ты справишься, деться некуда, такое вы дело затеяли! Уверена – школьный вечер получится удивительный.

А потом Ты приедешь – и немножко побудешь?

Вечером собираюсь к Нему, хочу посоветоваться о новой работе, там конкурс надо пройти, а я ничего не знаю и не делаю – нет сил и охоты читать муру: законы, постановления, распоряжения.

Что, испортила настроение? Извини.»

*

Поговорили – и стало легко …

Прости, долгое письмо не получится – везу мачеху в больницу к папе. С тех пор, как его забрали, она лежала в тяжелейшем гриппе (температура неделю была под 40, боялись: не выкарабкается).

Спасибо Тебе за весточку. Таким вниманием, такой нежностью нельзя избаловать, к такому не привыкаешь. И Ему передай привет, скажи, что я всегда (это правда!) о нем помню.

И вот Тебе стихи моего любимого Пастернака, из «Объяснения»:

...Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током.
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.

Пройдут года, ты вступишь в брак,
Забудешь неустройства.
Быть женщиной – великий шаг,
Сводить с ума – геройство.

А я пред чудом женских рук,
Спины, и плеч, и шеи
И так с привязанностью слуг
Весь век благоговею…

*

«Прости, что-то совсем мне худо. Напишу Тебе завтра. Подожди, хорошо? Заснуть попробую, Ты не звони и не пугайся. Обнимаю. Прости еще раз.»

 

*

Не знаю, как быть.

Шлю Тебе странную песенку, которая только-только придумалась.

Вдруг поможет?

МОЛОЖЕ, ЧЕМ ТОГДА

По следу правды и добра
над миром шла звезда –
она из нашего двора
была видна всегда.

О мудрости учителя
мне пели много лет –
а у меня была земля,
какой на свете нет.

О блуде, о мирской беде
гудел набат земной –
но грязи не было нигде,
а музыка – со мной.

Любовь – закон, и смерть – закон,
и целый мир в груди,
пускай ты с ними не знаком,
а все равно иди.

И если радость на кону
одна – всего одна:
какая разница – кому
достанется она?

И со стеклянного холма
посмотришь: ну, дела!
зачем-то облегла зима,
зачем-то жизнь была.

И эти сумерки стерпеть
положено: года!
а только жаль, что я теперь
моложе, чем тогда.

*

«Здравствуй, милый Юра,

спасибо Тебе за песенку, а споешь?

Хорошо, что приедешь в первый день марта…

Как прошел вечер в школе? Приедешь – расскажешь подробно? Обо всем, обо всех? Я уже предвкушаю

Пока, милый, пиши, завтра весь день работаю, может, станет повеселее? И письма Твоего дождусь?»

*

Два дня без Твоих писем – нескончаемы. Но Ты не трать внимания. Как будет, пусть так и будет.

Сегодня позвонил отец и сказал, что его могут выписать в четверг! Господи, неужели правда? Тогда он еще сможет поспеть на школьный вечер (22 февраля). Состояние мое замечательное, но не адекватное реальности. Сейчас, когда на сердце стало легче, я сам замечаю, что постоянно улыбаюсь, невзирая на окружающих. Они терпят, что им остается.

Работать не могу. У меня все же договор на перевод истории Литвы, и договор очень строгий. Но Литва подождет, не до нее сейчас. Это как в пьесе «Стакан воды». Там влюбленная девушка, фрейлина королевы, попадает в запутанную ситуацию. И когда ей говорят, что от нее зависит судьба всей Англии, она отвечает: «Англия подождет».

Обнимаю Тебя и целую!

Пиши иногда

*

...Последние дни совсем я сдурел. Самому стыдно. Ничего не вижу, ничего вокруг не понимаю. И силы куда-то делись. Но жить надо. Вот и живу.

Был вчера в гостях у друзей. Он – замечательный поэт. Надписал Тебе книжку, скоро прочтешь.

А я так волнуюсь, больше писать не могу.

Обнимаю Тебя тихо-тихо

*

Бедная моя!

Твой звонок был как удар хлыста. Помнишь, мы сидели у Него, вспомнили Мандельштама: «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен...» Как все у нас резко...

Постарайся хотя чуть-чуть замедлиться. Если можешь, просто поверь мне, что это надо перейти. Помочь тут нельзя. Происходит что-то прекрасное, но чудовищное. И мой разум, мое существо, сам я – за всем этим не поспеваем. Мы же с Тобой говорили и помним, что с душой нечего церемониться. Просто растем. Это бывает мучительно.

Но я живу, милая! Мне сложнее, чем раньше, но я многое делаю и буду делать. И то, что происходит со мной – не слабость, а особенное состояние, с которым организм еще не освоился. В такие времена меняется всё – даже химический состав крови.

Жить без Твоих писем очень трудно. Но я перетерплю. Да и Ты могла бы хоть иногда написать без всяких там приложений что-нибудь вроде «я здесь». Мне бы и этого за глаза хватило.

Слушай, я никакой не буддист, и мне ближе стихотворение Мартинайтиса, ставшее Его гимном: ВЧЕРА И ВСЕГДА. Мы после поговорим об этом. Если Ты прочитаешь пьесу, заметишь: она начинается с рассуждения, что никакого настоящего времени нет – оно проносится молниеносно, а жизнь – это точка совмещения будущего и прошлого.

Мои друзья смотрят на меня с изумлением, завистью. Надеюсь, они понимают, что счастье и восторг – это лишь фазы и фрагменты любви. Сама она – больше, больше на столько же, на сколько вселенная больше рая.

Отца завтра забираю из больницы. Не думаю, чтобы он смог прийти на школьный вечер, он еще слабоват, да и волноваться ему не стоит. Хотя… Словом, само решится.

Тамара целует и обнимает Тебя.

Я буду с Тобой недолго. Уже потому, что 7 марта – 25-летие младшей дочери, а 25 марта – 75-летие мамы.

А к Тебе будет еще и дело. Вот какое. У моего одноклассника и друга была бабушка. Она полжизни провела в северных лагерях, и еще там начала сочинять песни. Песни эти – удивительные. По-моему, я их Тебе не пел, но все впереди. Так вот, на одном дне рождения у моего товарища возникла непреодолимая страсть – как-то помочь этим песням, сделать про них передачу – на телевидении, радио и т.п. Но: для того, чтобы заинтересовать разных теле- и радионачальников, требуется сперва дать им хотя бы кассету с записью. Он попросил меня сделать 12-15 ее песен в хорошем качестве. Может быть, мы с Тобой попробуем отыскать нормальную технику и исправный микрофон – и тогда я спою. В первую очередь для Тебя, но заодно и для дела. Как Тебе такая идея? Ой, да Ты ведь знаешь, о ком я! Это же ее песня «Тебя две женщины любили»! К чему я писал столько слов… Ну ладно, не стирать же теперь.

Я держусь и буду держаться.

*

«Птица моя небесная!»

Если хочешь узнать, почему – в кавычках, загляни наконец во вторую пьесу. Она грубоватая, но и нежности в ней хватает.

Сегодня был вполне безумный день: получение тиража школьной книги, его оформление и частичный вывоз. Завтра – еще безумнее. Транспортировка оставшегося тиража, потом поездка в больницу за отцом и многое прочее. Так что скучать не придется.

Буду ехать мимо вокзала – куплю билет. Наверное, приеду в воскресенье 2-го марта, а уеду 5-го или 6-го.

Прости, что так коротко – на ходу засыпаю.

*

Твое письмо называлось «смутно», а вместо него – пустота. Наверное, Ты забыла прикрепить вложение.

Я взял билет, буду 2-го с утра, в воскресенье.

Читаю сейчас нечто поразительное. Я писал Тебе про свой разговор с отцом. Вчера, когда я забрал его из больницы, он дал мне то ли рассказ, то ли роман: повествование, составленное из подлинных писем. Читаю с восторгом, трепетом и ужасом.

Наша школьная книга вышла!

А я уже весь дергаюсь, понимая, что скоро увижу Тебя! Боже мой!

*

Сегодня опять сочинилось нечто. Наверное, это петь, а не читать надо. Потому что без мелодии и музыкального темпа – выглядит и звучит странно, обрывисто. Но могу показать. Вот:

СВЕТ ВО ВСЕ КРАЯ

Нелюдимая зима –
даже на полях письма,
это свет во все края:
родина твоя.

Уведи меня
в ночь земли
и в небо дня,
не оставь следа –
только верни сюда!

Фюрер, дуче и курбаши
так мудры и хороши,
но все их шиши –
не для моей души.

Удержи меня
ото льда
и от огня,
просто отогрей –
и уноси скорей!

По избитому пути –
нету сил идти.
Что ты мне плела,
помнишь, про два крыла?

Унеси туда,
где луна
и где звезда:
прямо в райский сад –
только верни назад!

Уведи меня
в ночь земли
и в небо дня:
прямо в райский сад –
только верни назад!

*

Ты видишь, я помню клятву Тебе – и держусь. А ты идешь, не разбирая пути, и плачешь. Но правильно, что идешь.

Теперь понимаешь, что было со мной? А хочется плакать – плачь. Это самое чистое, что у нас и в нас есть. Ты помнишь, я близко? И скоро приеду, и мы будем вместе, и мы с Тобой будем одно.

Сегодня поехал поздравлять с днем рождения ты самую женщину, которую хочу пригласить весной. Ты скоро узнаешь, кто она и что нас связывает. Потом навестил маму. А потом читал жизнь отца и – и рыдал, как Ты. Это я не могу объяснить словами. Только слезами.

Завтра – великий наш праздник. И у Тебя с Котриной – праздник. Значит, и у меня. Вон сколько радости сразу свалилось, а мы все плачем. Это ведь от растерянности. От благодарности. Вот и молча шепчу:

                  «Благодарствуй!
Ты больше, чем просят, даешь.»

*

Прости меня!

Сутки Тебе не писал – и вот Ты забеспокоилась. Получилось так, что наш школьный вечер затянулся да самого утра. Спал часа три, потом занимался внучкой, и написать смог только теперь. Спасибо Тебе за звонок, за слова, которые греют меня и светят мне.

Вчера приключилось вот что. Шел я из дома в школу – до нее 20 минут пешком. И вдруг стало тесно дышать, я понял: остановилось сердце. Всякое бывало, но так – пока нет. Наверное, это длилось минуту. И было только две мысли: «Ах, так вот как это происходит!» и «Значит, больше не увижу Тебя и Томку». Сознание все время было ясным, и что-то мне подсказало: только не останавливайся, иди. Я, сам не знаю – из каких сил, сделал несколько шагов, и сердце пошло. Да еще как! Чуть из груди не выскочило. Добрел до аптеки, съел полпузырька валерьянки – и все успокоилось. Как ни в чем не бывало пришел в школу, даже какие-то слова говорил со сцены, обнимался с однокашниками, выпивал и курил.

Было так замечательно! После долгой разлуки – никто не разочаровал, скорее наоборот: многие выглядели привлекательнее, чем 35 лет назад. Словом, наговорился от души!

Хорошо, что все время неподалеку была Вера, моя младшая дочка, она тоже закончила нашу школу. Случилось несколько удивительно откровенных разговоров с теми, кто раньше себе такого не позволял. Никому не хотелось расставаться. Часа в 2 ночи с пятью такими же, как я, ненасытными болтунами нагрянули к нам домой. Пили, хохотали, вспоминали старое, пели и спорили. Разве не чудо?

Мой поезд приходит утром, в 8.45. Когда, где и как я Тебя увижу?

*

«Здравствуй, милый, только что поговорила с Тобой... Очень жду вашего приезда.

С работой ничего не вышло, а так хотелось нормальной жизни, достойного заработка – чтобы стало возможно взять ссуду и вместе с Котриной обустраивать собственный дом. Причина моей неудачи – в отсутствии справки о высшем образовании, я ведь неуч, академиев не кончала...

Что же с Твоим сердцем? Ты с ним пошепчись, пусть не пугает нас больше, Ты нам необходим по эту сторону. Позаботься о себе хоть немножечко, хорошо?

Когда узнала о приезде Тамары, вдруг растерялась, я перед ней робею, сама себе твержу, что не виновата... Дурочка! Невиноватых не бывает.

Ты сказал, что это неважно – звонит Жених или нет, главное, что он есть... Но, видно, я совсем ошалела, хочется все больше и больше, хочется чаще, хочется ближе...

Я устала навязываться, это совсем не по мне... Оказалось: терпеть не умею. Не умею сдаваться, проигрывать.  Даже когда поражение очевидно. Я себя постыдно веду...

И с отвратительным нетерпением жду Тебя.

Смилуйся и приезжай.

Спасибо, что позвонил»

*

Прости, что иногда звоню и этим лишний раз Тебя дергаю. Иногда просто необходимо услышать Твой голос.

Ты не слишком волнуйся из-за Томиного приезда. Она во всё вносит только успокоение и гармонию и никогда ничему и никому не мешает. Сколько мы с Тобой захотим быть вместе наедине – столько и будем. У нее есть дела в Вильнюсе. Ее сестра всегда требует помощи и участия. Да и подруг и друзей у Тамары много. И главное: ей очень захотелось увидеть Тебя и Его. Она, как я понимаю, хочет поверить и проверить – сможет ла сама быть вам другом, не нарушит ли ее присутствие того, что уже без нее сложилось. Ведь это понятно и оправданно? Потом, мне кажется, она – по моим рассказам и фотографиям – немного в Него влюбилась. О Тебе и говорить нечего. Такое бывает. Вот и пусть посмотрит. А особенно поговорит и послушает.

У меня к Тебе просьба. Покажи своего Жениха – как и когда угодно. Мне это стало нужно – только описаний и упоминаний уже мало. Хочу увидеть и сам составить отношение. Ну хотя бы попробовать.

*

Последний день зимы – событие! Хотя сам-то я зиму люблю. Похоже, и она меня любит, судя по ее подаркам.

Ужасно, когда пишешь в пустоту. Но все равно пишу, и буду писать, и никуда от этого не деться.

Постоянно пробую видеть Тебя – где Ты, с кем, что делаешь, как одета. Давно мечтаю увидеть Тебя в юбке. Интересное начинание, правда? Хорошо, что оно из тех, которые раньше или позже осуществимы. Побольше бы таких упований!

В невозможность увидеть Тебя в воскресенье – верить отказываюсь. Ведь я считаю не дни и не часы, а секунды до свидания с Тобой. Прошу Тебя, не отказывай – повидайся со мной хотя бы десять минут, хотя бы столько, сколько займет дорога на машине от Дома печати до посольства Японии (там у Тебя урок?). А дальше – видно будет.

Есть такая американская песня, даже скорее гимн: «We shall overcome» – «Мы все преодолеем». Вот и я Тебе говорю: мы все одолеем. Мы есть друг у друга и друг в друге. Во всяком случае, за себя я могу ручаться. Выше нос.

*

Ну вот, могу теперь написать. Бог весть, получишь ли, но все равно – что мне остается? У Тебя в последние часы были горящие глаза, или мне это показалось? По-моему, Ты замучилась.

Маму только что навестил, повесил на окно Твою птицу. Все бы неплохо, но мама живет на первом этаже, поэтому за стеклом решетки. Птица в клетке. Ничего не поделаешь. Завтра, когда рассветет, приду посмотреть. Мамины окна глядят на восток, птенец согреется и засияет.

Сегодня Веркин день рождения. Но она пока еще на работе, придет нескоро. Зато впереди три выходных – всех повидать успею.

Ты все время перед глазами – исхудавшая, сосредоточенная, временами порывистая. Я жалею Тебя все нежнее.

Томка встрепанная и очень усталая. По-моему, у нее, как и у меня, от всего кружится голова. Ну и правильно.

Ты нас вспоминай иногда.

*

«Привет, Юра, не могу прицепить atachment, поэтому пишу несколько слов по-русски, латиницей. Очень противно? Компьютер (на работе) сегодня бастует, поэтому суфлер отказал – нервотрепка!.. Как Ты доехал? Как Твои? Папа? Надеюсь, ничего страшного?

Сегодня Москва, наверное, уже закрутила? Повидал внучку?

Как с Тамарой? Я надеюсь, она всё поймет правильно – так, как есть. Ты ведь сможешь ей объяснить? Постарайся, прошу Тебя, ведь я не из тех, кто с легкостью причиняет боль, по крайней мере, сознательно. А в ситуации, где очутились мы все – тем более.

А я нашла дома стихи, которые тогда, вечером, после встречи с Ним, написала, и диск Satie нашла, который хотела Тебе подарить... Домовые – они, наверное, лучше знают, что к чему, зачем и когда... Читала Твои стихи на ночь – и потом не спала. Много боли и силы. И нежности. Спасибо. До завтра.»

*

Ты сильная, ты согласна
не  идти против тьмы и соблазна.

Ты любишь позор и беду,
к которым тебя веду.

Исступленье и ласка.
Втайне. У всех на виду.

*

«Здравствуй, Юра,

жаль, что той Твоей женщине хуже, но от Тебя я знаю, сколько в ней силы... Что ж, подождем до осени тогда, Бог даст, все повидаемся!..

У нас что-то вроде весны, моросит-морочит, с крыш барабанит, а солнца все равно нет. Жду – не дождусь...

Вчера была годовщина нашего с Ним знакомства, посидели, попробовали «Твоей» водки: я с Ним научилась водку пить, ну, не пить, а так – в рот брать, совсем ничего...

Опять поняла, как Он мне близок и дорог. Обсуждали мой надвигающийся день рождения, как будем у Тебя, что приготовить и т.д..

Приветы Томе, как отпраздновали дочкино рождение? Что подарили? Сегодня, кстати, день рождения дочери Жениха... Сколько же нас народилось!

Пока, Юра, несусь на открытие выставки, пиши и до завтра»

*

Спасибо Тебе за письмо. В нем по-настоящему хорошие новости. Главное – о Твоем свидании с Ним. Водка не подвела, это главное. А ко мне обязательно все поедем. И будет, как Ты захочешь. Только Ты захоти.

Сегодня пишу поздно: старшая дочь заболела, я отводил Санечку в сад, потом по магазинам, потом готовил компьютер в подарок маме (буду учить ее писать и отправлять письма). Почему-то на душе неспокойно. Ну да ладно.

На какую выставку Ты вчера летала?

Прости, что так коротко.

*

«Здравствуй, Юра,

Ты как? Хочу поздравить с 11 марта8. Это ведь Твой праздник – а?.. Странное чувство в такие дни: тогда всё было настолько важно, огромно, прекрасно, а теперь – повседневная мигрень, нежелание и неумение шевельнуться. Ты книгу назвал «Будни свободы». Неужели тогда были будни – что же сейчас? Куда они делись – страсть и свобода? А у людей не так? Живут вместе, в мечтах  о разлуке, а чуть замаячит возможность освобождения, тогда испуг, неумение обойтись без т.н. мучителя. Наверное, свобода – это самое трудное (и к чему всё это пишу?)...

Вчера был юбилей нашей радиостанции. Отмечали в боулинге. Покатали шары, было пиво и прочие развлечения... Отдых по-американски – вроде, все вместе, но порознь, ни по душам не поболтаешь, с музыкой не побудешь, ни других, ни себя не услышишь. Суета какая-то...

Сегодня Он летит в Москву, я сказала Твой телефон, вдруг позвонит. Здесь все очень ждут Твою  пьесу, и Адрия, и Он, и я, конечно...»

*

Привет!

Хотел было и дальше писать на литовском, да замучился буковки выбирать во «вставном» режиме. Придется по-русски. Я  дарил Тебе (или Ему) книжечку со стихотворением «Зато я тебя люблю»? Там есть такие слова:

Даты не отмечаю,
Писем не получаю
И телеграмм не шлю.
Зато я тебя люблю.

Это я про дату 11 марта. Не люблю государственных праздников и стараюсь не обращать на них внимание. В этот день я перевез к маме компьютер, настроил его, только почту еще не наладил. Но это успеется. Получил из проявки фотографии: где Ты и Адрия. Навестил друга на его работе. Закупил продукты для трех семей (своей, мамы и дочери). Привез ребенка из садика. По полчаса говорил со всеми – и день закончился. Хотели с Томой посмотреть фильм Сокурова «Молох», да сил не осталось. Так и заснул, не получив должного эстетического впечатления. 

Я не согласен с Тобой, я убежден, что свобода нужна не для чего-то – а без нее просто нельзя. Ни пользоваться ею, ни делать с ней что-то – не нужно. Свобода – это право совершать собственные, а не чужие ошибки. Жить по-своему. Быть собой. И в результате спрашивать только с себя.

Он позвонил вчера поздно вечером. Наверное, сегодня мы с ним повидаемся. Узнáю что-нибудь. Мне-то ему рассказывать нечего. Я живу тихо.

Пьеса моя пока дремлет и, боюсь, нескоро проснется. В голове не то. Голоса героев пока слышны слабо или вообще не слышны. Надо ждать чуда и надеяться, что дождешься. Острого, открытого, пронзительного диалога (омни-лога) с незнакомыми слушателями Это пока общие слова, но можно думать и мечтать в этом духе...

Чего бы Ты хотела на день рождения?

*

Ты совсем замолчала. А я даже звонить боюсь – и такое бывает.

Сегодня фантастический день, +12, солнце. Пойду погуляю, посмотрю, сколько стóят гитары. Один мой добрый знакомый попросил подарить ему гитару на день рождения – вот и пойду приглядываться. Вдруг и для Котрины что-то найду. Книжки  заодно полистаю.

*

«Прости, не писала так долго, это все потому, что на службе давно не была – я ведь пишу оттуда... Событий много. Внутри. Главное – не понимаю, куда мне себя приткнуть, к чему-нибудь как-нибудь могла бы приткнуться, а толку?..  Столько наворотила всего, стольких задергала, всё потому, что себя совершенно не чувствую, не нахожу. Знал бы Ты, какая это гадкая морока! С Женихом говорила, он отвечает: жди, бодрствуй, не упусти единственное мгновение, когда тебе что-то блеснет... Жду, караулю.

Странное чувство: знаю, что призвана, но не ведаю – кем и на что...»

*

Прости, что отвечаю коротко – так получается, что я последние дни совершенно не принадлежу себе. Но говорю еще раз: подожди, потерпи немного, я приеду – и все станет не так. Ты состоялась. Выше любви у человека призвания нет.

ЧУДОТВОРНАЯ

В Вильнюсе
где Ворота Зари
над улицей
за стеклянной стеной
Ее удивленная нежность

когда Вселенной стало пусто без нас
когда мы не смогли без Бога
когда Богу стало невмоготу без Сына
Он постучался к Ней
иначе не получилось

и теперь у Нее
всё золото наших сердец
все слитки серебряных слез
все россыпи наших душ

только Она и может ими владеть
только Она умеет их сохранить
только с Ней мы бессмертны
только с нами Она живая

*

«...Как Ты умеешь утешить и успокоить! Как все ко времени, к месту! Стихотворение о мадонне Святых ворот!.. Ведь меня там крестили...

А что Москва? Он говорит, что там угрюмо и серо. А всё равно я хочу туда.

Ну вот, на сегодня эфир закончился, впереди 2 ученицы, потом иду в гости у Нему, там для меня гостинцы и подробности о Москве...»

*

Знаешь, нет у меня никакой особенной колеи. Вот появился заказной перевод, после огромного перерыва. Это же счастье. А я – не усидчивый. Вот и бегаю, и летаю, лишь бы не подходить к столу. Тебе это очень знакомо.

Отец на радостях как безумный набросился на работу и к концу недели заметно сник. Даже вчера не поехал за город, а мы его очень звали. Лучше, говорит, полежу. Тоже правильно. Он сейчас востребован, так что надо беречь себя. Во всех смыслах.

Мама пока только смотрит, как я вожусь с компьютером. Он еще до конца не сдался, не хочет прописываться в Москве. Вчера я его подключил – и на меня посыпались письма с литовского адреса. Приятно очень, но все это не для мамы. Сегодня пойду доделывать.

Приветы передаю – и ответные тоже. Серо и хмуро бывает везде, ничего страшного. Люди главнее. А мы с Ним замечательно посидели и поболтали. Жаль только, я был уже не первой свежести (устал к вечеру), да и он не лучше. Он что-нибудь интригующее рассказывал про поездку?

*

...Увы, бывают и будут в жизни минуты, когда до меня не достать рукой и не дотянуться взглядом – и всё равно: надо просто дождаться. И Ты дождись – я приеду, возьму Тебя за руку, за плечо, за что позволишь, все о Тебе услышу и все расскажу, и мы вместе поймем, как быть нынче и дальше. Ты просто сейчас ослабела, это побудет, потом пройдет. Я Тебя вылечу. Пусть я не восточный целитель, но и мне известны кое-какие секреты.

 Сегодня возил всех своих девушек (а это 4 экз.) к друзьям за город. Долго гуляли по мокрому серому лесу. Белки уже вовсю скачут, птицы буянят.

А сейчас почти ночь – и над всей городской слякотью и грязью горит полная Луна.

*

«Вчера была с Ним. Он ведь не знает всех моих подвигов, но чувствует и не спрашивает, терпит и ждет, уважает мои секреты...

Судьба мне послала Тебя и Его, а я всё гадаю о смысле жизни. И требую большего. Знаешь, я бы себя саму на порог не пустила. Вот так.

Завтра хочу съездить к морю: Паланга, Клайпеда, Нида. Глядишь – полегчает.

Вдруг да выветрит муть из дурной головы?

Теперь не знаю, когда напишу. Получится, значит в Клайпеде загляну в интернет-кафе, а нет: не грусти и держись, езди почаще в лес.

Иногда бывает спокойно: смотришь в окно на лесной обрыв, по тропинке бежит собака, птица на тебя оборачивается... Всё чужое, а одиночества нет.»

*

Здравствуй, путешественница!

Как Тебе Он? Я пытаюсь понять или уловить, каково ему, но это не всегда получается. Таких людей, как он, давно уже не производят. Вот и гадаю, чем облегчить ему жизнь (если это вообще возможно). Усложнять-то мы все умеем, тут большой мудрости не требуется.

Когда Ты пишешь о своих тайнах – я теряюсь. У меня их никогда не было, были и есть только чужие. Да и тех немного. Ты ведь понимаешь: Он бережет себя, когда проявляет то, что называется тактом – не задает очевидных вопросов, хранит Твою независимость и уважает секреты… А Тебе это нужно? Чтобы в общении было больше  подтекста, а не колючих слов и открытого переживания? Ты ведь видишь – я гораздо грубее, и многие сложности мне совершенно чужды.

Со мной «происходит», вдруг очнулся с чувством внутренней твердости, даже, наверное, жесткости. Откуда, зачем? У Боба Дилана есть такие слова: ”Everything inside is made of stone”9. Я по телефону тогда не сразу нашелся, теперь же могу сказать: вряд ли я целиком помещаюсь в том перечне качеств, где Ты говоришь о тонкости, чувствительности и трепетности.

Мне очень нужно (будет) с поговорить Тобой – и говорить, наверное, долго. Хорошо бы Ты день или два никуда не спешила… Вот же Ты выкроила время для поездки к морю, prie jūros10. Мое «u» без палочки, не такое долгое, да и сам я не так велик и опасен.

Недавно подумал: как плохо, что мы соседи, что Твой дом (или дом Твоей мамы) так близко. Захотелось, чтобы он был подальше.

Я, кажется, понял – из чьего окна Ты смотрела на лес, на обрыв, на собаку и птицу.

Прости, что письмо не совсем такое, какого Ты могла ожидать и которое заслужила.

*

Доехала Ты до моря? Одна была или в компании? Удалось ли выветрить дурь? Надышаться влагой?

Я сегодня еду к давней чудесной подружке – записывать пленку, даже две. Одну маме в подарок – с самым широким набором (от Окуджавы до анонимных городских романсов). Другую – для тех, кто хотел бы «продвинуть» Аллу Григорьевну Зимину. Посмотрим, что выйдет. Заодно опробую новую гитару, которую купил для товарища (у него день рожденья в субботу). Гитары тут продаются самые разные. Мне нужна была семиструнка – и я ее отыскал. Не так уж дорого – 1800 руб. (180 литов). В следующий приезд захвачу инструмент и для Твоей дочурки. А сейчас и так буду нагружен, вроде верблюда – компьютер и тонна книг.

Вокруг весеннее бурление, которому я безнадежно противлюсь.

*

«Да, в Тебе появилось новое, жесткое, грозное. Куда же теперь девать мамин дом? Я там и так почти не бываю. За что боролись...   

Но всё очень верно, всё в точку.. Опять. Как всегда.

На море светло. Камни, дюны, всегда молодые сосны. Нашла четыре янтарика.

Я здесь одна, что еще за компания, Бога побойся. 

У меня, наверное, ничего с Италией не получится, но вдруг забрезжила Англия. Очередная утопия, всегдашняя Атлантида.

Встретила тут знакомого, заболтались – и пропустила автобус. Теперь – только утром. Как доберусь до работы – напишу. Будь здоров!» 
 

*

Про настроения больше писать не стану. Слишком их много. Захочешь – потом расскажу, но не в письме. Да и рассказывать нечего: все и так очевидно. И домá пусть стоят, где стояли – они-то наверняка ни при чем. 

Может, и хорошо, что пропустила автобус? «Чуть помедленнее, кони…»

Вчера полдня записывал песенки. Успел мало, выпил много, качеством не доволен. Зато получился замечательный разговор. Почему-то кажется: он тоже не для письма. Что-то у меня стало туго с литературой.

Поздно вечером навестил отца. Он настолько в форме, что мы с ним даже поспорили – насчет Ирака и по другим существенным поводам. Меня сейчас лучше не задевать – вспыхиваю и долго потом не гасну. А дыма много. Главное – толку мало. Но кому от нас нужен толк? Так что всё бескорыстно.

Ты что-то читаешь? Чего(кого)-нибудь ждешь?

Я, когда вижу пустынное море, всегда вспоминаю:

Нынче ветрено, и волны с перехлестом.
      Скоро осень. Всё  изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
      Чем нарядов перемена у подруги.

Дева тешит до известного предела –
      Дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
      Ни объятье невозможно, ни измена!..11

«Скоро осень». Вот уж верно, хотя перед ней обычно бывают весна и лето. Но это все не навсегда, – как выразился один очень умный человек. Чем и утешаемся (в разлуке).

*

Далекая-далекая!

Видишь, сколько я понаставил крестов на почтовом листе – это мне столько дней до отъезда. И дни эти переполнены встречами, дорогами, взглядами и словами. Вроде, безумно устал от Москвы, а все равно сладко.

Вчера было несколько важных и трудных свиданий. Виделся с человеком, который подарил и надписал Тебе книжку. У него впереди перемены – встретил юную женщину, может всё поменяться в жизни. Я пригласил его в гости. Может, приедет в начале апреля. Поживет на нашем холме. Там лучше думается и спится.

Вчера наконец-то заработал мамин компьютер – и отправил почту, и принял. Я сегодня вечером или завтра пошлю Тебе письмецо с ее адреса. Может быть, Ты захочешь ее поздравить 25-го марта?

Скажи сейчас, Ты сможешь побыть со мной день или два подряд, ни на кого и ни на что не отвлекаясь? Ты сама поймешь и увидишь, как это нужно. Я Тебе, помнишь, писал про море, которому Ты смогла уделить время. Я ведь тоже еще живой. И еще пригожусь Тебе. Напиши. Буду знать, на что мне надеяться. Можем с Тобой уехать куда-нибудь, хоть к тому же морю...

*

«Вернулась от моря, а тут – брр! – холоднo, ветрено и по-старому.  Война. Страшно. Тревожно. Я об этом вынуждена говорить в микрофон. И говорю, как заведенная...

Что за вопросы, я побуду с Тобой, выберем день – и я погощу у Тебя в саду. Только учти, что с 7 апреля у меня сессия, стану студенткой, буду дрожать и худеть... Ты ведь худеньких любишь. Его давно не видала, да и по телефону не говорили вечность.

Мама весь дом заняла рассадой, готовится к весенней страде, к Великому Севу.

Так что теперь вся квартира – то ли оранжерея, то ли плантация. Зелень повсюду – на столах, подоконниках, на полу и т.д. Огурцы, помидоры, перец! Скоро они (мама с мужем) переселятся в сад – и всем станет легче...

Целый день думала о Тамаре. Я совершила единственную ошибку, и мне долго-долго казалось, что то, мое первое,  письмо Тебе – небольшая оплошность, простительная эгоизму влюбленной. Только теперь поняла, что не мне об этом судить.

Всё равно передай от меня привет.

Что-то мне пусто. Сонливо. Как у вас говорят: затишье перед бурей. А вдруг – это буря была перед сном, забытьем, болотом, берлогой... Не знаю».

 

*

Какое письмо Ты прислала! В нем все – живое: цветочная рассада, помидорная зелень и все-все-все. Спасибо Тебе, давно так не было хорошо.

Здесь глубокая зима – сейчас за окном минус 14. А вчера что было! Попал я в такую метель, что чуть не ввинтила меня в землю. Вдруг налетел дикий ветер, всё стало бело, – даже сказкой это не назовешь, скорей наваждение, колдовство какое-то. Еле удержался на ногах, вцепился в какой-то крюк, торчавший из стены. Минут через 20 утихло. И теперь кругом бело, скользко, морозно. Как в первом стихотворении о Тебе:

                           Пустынно, сумрачно и зимно.

Я, наверное, законченный монстр – но зима, разлука и память меня волнуют больше, чем эта война. По-моему, тут бездна рекламы, самоуверенности и глупости (как почти всегда у американцев), а не подлинного негодования. А люди гибнут – что им остается, безвестным? А что остается нам? Оплакивать собственное бессилие? Ты лучше отдай свою силу и нежность тем, кто едва существует без них.

Видишь, как я ловко обернул в свою пользу международное положение?

Спасибо Тебе за надежду. Может, я буду так образцово себя вести, что Ты мне подаришь больше, чем день?

Ага, Ты студентка! Я буду Тебе помогать – только Ты учись и выучись!

*

«Спасибо Тебе,

скоро будешь здесь, и всё прояснится. Ведь у Тебя везде ветер, и небо, и друзья, и подруги...

Знаешь, я все время среди журналистов (по-вашему замечательно произносится «журналюги»), а это такой народ, у которого из всего – из болезни, стихии, смерти –получается зрелище, развлечение, точнее: увеселение. По-нашему atrakcija... У Тебя стихи иногда заканчиваются словами «так нельзя». Нельзя смаковать такое.

Пока, обнимаю»

*

Ты и сегодня будешь читать военные сводки, бедная. А я был вчера на дне рождения у товарища, с которым мы вместе делали школьную книгу. Недолго высидел, раньше всех уехал. Не могу найти себе места. Ты-то знаешь, как это бывает.

Друг из Израиля много и подробно пишет про нашу с Тобой общую знакомую. Лена  еще в психушке, на выходные ее отпускают. Дела ее так себе – здоровья нет, крыши над головой нет, денег нет. Хочет приехать в Москву, тут родственники ее бывшего мужа. Они (вроде бы) пригласили ее развеяться, обеспечат проезд в обе стороны и содержание (под стражей?). Мне кажется, ей лучше приехать в Вильнюс. Тем более, она задумала книгу очерков-воспоминаний о родном городе. Ну и зачем ей тогда в Москву? Попытаюсь уговорить. Вдруг получится!..

Ты меня так трогательно утешаешь! Разве я горевал, что у меня мало подруг, неба и ветра? Я про другое совсем. Приеду – и скажу Тебе на ухо.

О войне Ты сказала так, что добавить нечего. Ну и Бог с ними, – с теми, кто из всего добывает выгоду и видит кругом только себя и собственные успехи. Не думай об этом, не стоит. Если я еще не успел обидеть Тебя и надоесть Тебе, думай про меня. Помни о человеке, который не безразличен, рядом и вместе с которым легче противиться и покоряться жизни. 

А про войну вспомнилось вот что. В позапрошлом году прямо над нашим садом низко, с неистовым рёвом пронеслись английские военные самолеты (был какой-то парад). Так вот – после этого с нашей Сашенькой была истерика, и мы часа два не могли ее успокоить. А ведь это был не налет, а так – милый праздник.

Знаешь, я решил приостановить стихотворный паводок. Самому неловко.

Я, похоже, вчера простыл. Теперь с радостью сообщаю всем, что болен и никуда идти и бежать не могу. 

Когда Ты пишешь «обнимаю», – мне хорошо. Даже слишком. Вот и Ты представь, как я Тебя целую. Это чистая фантастика, потому что – ведь ничего же не было? Что-то снилось, и ладно.

*

«Здравствуй как можно чаще!

Я снова перечитываю те письма, что Ты мне оставил... Интересно, как бы сложились их отношения в пору e-mail’а? A?

Ты решил «приостановить водопад... или, как это?.. паводок» – почему? Не пишется? Поделись старым, я ведь не знаю, когда что написано...

Не поняла, что значит Твой комментарий к моим  "обнимаю"? Чего у нас не было? И что должно было быть? А если должно и не было – значит, не было должно.

Прости за такие признания – но мне с Тобой спокойно и безопасно. Это вообще главнее всего. Надеюсь, что это останется, и когда Ты меня разлюбишь.  Ведь Ты уже столько вытерпел. Один Жених чего стоит! Не знаю, но думаю, что таких огорчений я Тебе уже не доставлю. 

Прости, устала. Я все-таки не такая молоденькая, какой представляюсь.

Пока.

Не хочешь – значит, не обнимаю.»

*

Увы!

Я как в воду глядел, когда решил прекратить стихотворчество. Лучше буду расказывать анекдоты. И цитировать бывалых людей. Например, жил такой чудесный поэт – Юрий Левитанский. И были у него такие строки:

И над собственною ролью плачу я и хохочу –
То, что было, с тем, что знаю, я в одно связать хочу.

Вот и я: как получил Твое вечернее письмо, – стал сначала хохотать как безумный, потом, ближе к ночи, прослезился. И всю ночь пролежал, глядя в потолок. Пытался осознать и оценить все наши роли, а заодно определить жанр постановки. Много всего пригрезилось. По уже установившейся привычке, хочу отложить рассказ до встречи, но что-то много всего накапливается, а?..

По части Ленкиной болезни я, хоть и сам психопат, мнения никакого не имею. Да и откуда у меня? У меня только чувства, да и те без надобности. В свое время я пробыл в дурдомах много месяцев, а теперь выгляжу как здоровый, не сразу и разберешь, кто я на самом деле. Хотя догадаться можно. Как поется в одной правдивой песенке:

Балалаечку своюB Я со шкафа достаю –
На Канатчиковой даче
Тихо песенку пою.12

Канатчиково – это такая станция на железной дороге, раньше была под Москвой, теперь – почти в центре города, неподалеку от моего нынешнего дома. Но главное: рядом с ней расположена знаменитая Алексеевская психбольница (быв. им. Кащенко). Роскошное место!

А стихи я не то чтобы зарекся сочинять, просто решил пока не посылать Тебе. Потому что получается слишком глубокомысленно и мудрёно. Хотя – и писать (точнее – записывать) теперь тоже стараюсь пореже. Велел же Козьма Прутков: «Если есть у тебя фонтан – заткни его: дай отдохнуть и фонтану».

Тем более у Тебя впереди экзамены, и лучше не отвлекать. Лучше мечтать о том, какая Ты после всех наук станешь умная и ученая. А я потом постараюсь Тебя сделать глупой и легкомысленной. Это тоже такая позитивная установка.

Моя простуда – это форма самоутверждения. Хочу привлечь к себя внимание родных и близких. Но: один день провел дома – и надоело. Сейчас побегу с кем-нибудь дружить.

Что имею в виду, говоря «дурью маюсь»? Это я так ласково называю чувство к Тебе. Когда бросает то в жар, то в холод, и от этого приходишь то в ужас, то в восторг, и сам себе говоришь: «только бы поскорее кончилось!» и – «только бы никогда не кончалось!» К самоосуществлению это никак не относится. Я всю жизнь болтаюсь, как цветок в проруби, и ничего.

А насчет Твоего возраста что-то я сомневаюсь. Почему-то мне кажется, что Тебе исполняется 10 или 12. Вот и приходится плакать и хохотать, отвечая на Твои «проклятые» вопросы.

Раз Ты не знаешь, что означает фраза «ничего не было», мне остается только вздохнуть, пожать плечами, развести руками и поскрести в затылке. Что ж, я и раньше догадывался, что песня «Как полный кретин»13 имеет ко мне некоторое отношение, но и думать не мог, что такое прямое. Тут я еще сдерживаю плач. Но потом следует Твой вопрос «И что должно было быть?» – и слезы текут ручьем. Прервать этот паводок может только приступ истерического смеха. Это я пытаюсь представить, как будет культурно звучать ответ на такой вопрос – устно, письменно или в форме пантомимы. Действительно, откуда 12-летней девочке знать, что чувствует, чего хочет и отчего сгорает влюбленный. Да, люди бывают друг другу дóроги, им иногда интересно, иногда друг с другом спокойно, – и все равно, я думаю, даже подростку поздновато такое спрашивать. Что должно быть, что может быть, что бывает?.. Дурочка, Ты надейся на что угодно, но ведь и я еще теплый. Как поется у Брассенса:

Но почему вам, боже мой,
Не по душе, что я живой? 14

А вот еще говорил мой учитель географии: «Не делайте из меня большего идиота, чем я уже есть». Это все из разряда рыданий. А из совсем другой области Твои предположения о том, что будет, когда я Тебя разлюблю. Отвечаю Твоими же любимыми словами: поживем – увидим. Только не факт, что я Тебя разлюблю. Не особенно на это надейся. А дружба – она ведь почти то же самое, что любовь, т.е. тоже не сахар. И никакой Жених тут не поможет. Раз уж упомянул, попробуй представь, как он говорит (пишет Тебе), что Ты ему дорога, с Тобой безопасно и очень спокойно, и что выше этого?..

И все-таки, есть нам о чем поболтать.

На закуску такой анекдот. Грузин обращается к другу:

-        Валико, ти памидори лубишь?

-        А! Кушать нравится, а вобче – нет.

Во мне  есть несколько капель грузинской крови. Так что это отчасти и про меня. Про нас.

А раз так: не целую.

Зато собираю слова для встречи. Вдруг пригодятся?

*

Здравствуй, милая...

Поговорили по телефону – стало немного легче. Ты поразительно ловко ушла от разрыва. Как удивительны Твои похвалы! Ну и радуйся, что мое чувство юмора столь изощренно. Неважно, есть ли оно вообще – лишь бы Тебе пригодилось. Ладно. 

Много писать не стану. Надо взглянуть, какая Ты нынче. Кое-что сказать и услышать. О Твоей внезапной болезни, к примеру. Но и не только.

Вчера был у мамы – а там гости с утра и до ночи. Сейчас иду к ней опять – проверю, как она после всего. Такая дата – это не наше с Тобой зеленое время.

Больше не хочется ни слез, ни слов, ни смеха – ничего.

А про то, что посылаю Тебе напоследок, просьба, даже мольба: забудь на минуту о чувстве юмора. Потому что встречаются и другие чувства. Пока

ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

Ясно любому,
где выгадать, где отнять,
а я иногда подхожу к ее дому
и умираю опять.

Милая, браво!
как хочешь, так и ответь,
ведь знаю – любовь это вольное право
увидеть и умереть.

Я помню, как мы столкнулись в лицее с ней
1-го сентября,
и я обзавелся главной лицензией –
правом забыть себя.

Ее близорукая ласка  смешней
и памятней всех обид,
пускай я одна из размытых мишеней:
люблю – значит буду убит.

С тех пор я пою на любом углу:
ты в прицеле меня увидь!
Я люблю –
я дарю тебе полное право убить

3. Завтра ночь

В Москву:

«Томуля!

Наконец-то пишу из дома, один. Солнце бьет в окно, на дворе ветер и птицы. Как болею из-за Тебя – даже писать не стану. Ты это слышишь и без моих писем. Молюсь как могу. Сегодня буду в городе – тоже кое-что сотворю. Вдруг поможет?

Еду на встречу с дамой по имени Она-2 (из Каунаса, пишет стихи по-русски). По завершении – отчитаюсь.

Жаль, я попал в зону мелких пакостей: за три дня 4 раза продырявил колеса, а вчера при раскусывании сухаря развалился недавной леченый зуб. Но это нам по фигу. Лишь бы Ты перестала болеть!

Обнимаю! Целую! Приветы всем! Как только очень захочешь меня увидеть – свистни. Я еще не все деньги ухнул. Тут же примчусь. И никому про это не раззвоню. Выздоравливай! И больницы не бойся! Ничего там страшного нет. Я вот сколько раз лежал – и ничего, болезни не хуже.»

*

В Москву:

«Томка!

Вчера, наряду со всеми прочими встречами и собеседованиями, получилась беседа с Ней. Окончилась эта встреча ночной прогулкой по снежному ветреному Заречью. Ее главная фраза: "А у меня состоялось всё, что было необходимо я переключилась с Тебя на других, на другого. И дело не в том, плохо мне или нет, а в том, что наши с Тобой отношения сохранились, они прекрасны, и при Томе мне вовсе не обязательно отводить глаза в сторону."

Еще она употребила замечательный оборот: я в последнее время вообще какая-то мЫмровая. Обещала лечиться и сдавать сессию. А там – лето, которое многим нравится.

Сегодня с утра глянул в окно – и не поверил глазам. Сугробы, как в декабре, пурга, минус 6. Самый кайф! Наверняка – никто не приедет, можно побыть в тишине и покое.

Перед Умкой это очень кстати!..»

*

В Ариэль, Израиль:

«Женька, милый! Не поверишь, но я почему-то сразу просек, какое такое слово на "х", потому что «не гнется и не ломается» – значит, точно, оно не предмет или часть организма, а явление окружающей действительности! Хамсин! А с чего ему гнуться, если он – ни в одном глазу. У него, бедняги, и глаз-то нету. То ли дело – с утра как начали мы косить и квасить, Федор только теперь отправился восвояси. Суббота, сам говоришь! Состояние средней тяжести.

Томка чего-то плоха, давление неделю сбить не могли, но теперь (кажется?) отлегло. Письма шлет каждые два часа, вот до чего нездоровье доводит. Я ее постарался обрадовать: ей гражданство дают, паспорт получит прямо вот здесь, на месте. Так что скоро они приедут (вместе с дочкой и внучкой). Такие дела.

Цветы же, скажу Тебе, лезут наружу не только у вас. И тут какая-то флора имеется, но мелкая и низкорослая. Поэтически зовется "подснежник", а на самом деле это пролеска, или даже печеночница! Не иначе как много пила, потому синяя. А у вас, говоришь, растительность розовая? Чудны дела Твои, Господи!

Тебе не нравится, что я все о природе? Это от слабости.

А насчет одиночества и невостребованности... Есть у меня в Москве одна утешительница (жалко – болеет часто), с которой можно бы отдохнуть и душой, и телом. Можно-то можно, только нельзя. Эта прекрасная дама (я не шучу!) намерена под конец апреля оказаться в Израиле. Хочу познакомить и с этой целью через нее передам для Тебя книжку. Тем более она – моя однокашница. Для наглядности высылаю фото, есть на что приятно взглянуть.

Ленке пока не писал, почему-то волнуюсь.

Федюня приветствует перманентно.»

*

Из Вильнюса:

«Юра, здравствуй, как Ты? Как ночью доехал? Что делаешь?

Где будут наши  с Тобой занятия? В кафе не очень сосредоточишься.

А я сейчас веселая и счастливая – так хорошо в Университете! И это – до четверга: сидеть в аудитории, конспектировать, ловить цитаты! Я, наверное, навеки студентка – так бы, развесив уши, и слушала про русскую литературу.

До четверга надо сделать разбор бунинского рассказа «Ужас», поможешь? Тебе ведь нравится, чтобы я блистала (особенно в день рождения)?

Как Тебе такой поворот, перевод отношений в литературно-деловую плоскость?

Где бы нам проводить собеседования? У меня – хочешь? нет, мама и отчим сегодня возвращаются с дачи… А у Тебя? Нет, замучимся ездить туда-обратно...

Ладно, не обращай внимания, делай свою «сухую» работу, а я не отстану (в русском глаголе сколько значений, а?), всё, нежно Тебя обнимаю, Ты позвони мне вечером...»

 

*

ОХОТНИКИ ЗА  СЕРДЦАМИ

Та Якиманка,
юные холода,
ловец и приманка –
луна и вода.

Водимся, ладим,
дрожа и едва дыша:
что там у них под платьем –
сердце или душа?

Сдуру и с перепугу,
весело и силком
стали друг другу
зеркалом и оселком.

В том городе пылком,
за пазухой у ловца
мы были обмылком
одного леденца.

Пусть в этом зерцале
я выгляжу как мясник:
охотники за сердцами!
и я был одним из них.

Подумаешь! После страсти
ночным серебром горя,
ступни, колени, запястья
сияют поверх алтаря.

И в улочке подсоборной,
на лотке у слепца –
игрушечный двор мой:
сахарные сердца.

*

В Вильнюс:

«Ну, здравствуй, непоседа.

Про стихотворение я имел в виду, что послал его просто так, без всякого смысла и умысла. А в самом-то стихотворении умысел есть.

Если Ты счастлива и весела – прекрасно!

Разбор Бунина... Бог его разберет! Боюсь, я не знаком с инструкцией. Но повод для регулярных свиданий – роскошный.

Завтра зовут меня в город – в «Кафейне за речкой» собирается петь Умка. А я так соскучился по своему корыту, что не тянет ни на какие концерты. Тем более, завтра или же послезавтра надо ехать в Молетай за приглашениями для дочек и мамы. А все пути замело.

Относительно предложенного Тобой литературно-делового сотрудничества могу литературно и деловито шутить. А вообще... Ведь и Ты не знаешь, чем и как я Тебе еще пригожусь. И я не знаю.

Я сегодня хватался за все подряд. Кроме Истории – подчистил книгу о Давиде Самойлове. Писем насочинял штук 20. Еще мне прислали рекламный текст телефонной фирмы. Я и его редактировал. Надо бы перевести на литовский – не хочешь? Они заплатят. Там 9 страниц крупным шрифтом – и текст чисто конкретный. А?»

*

В Москву:

«Тома!..

Сегодня у Нее день рождения. А во мне вчера что-то лопнуло – как струна. У Мачадо есть строки:

И боль моя отлегла,
как будто сердца не стало.

Очень похоже.»

*

Из Москвы, с Театральной:

«Привет, Юрочка!

Вот и я дождалась: ты волнуешься, почему нет писем. Я же ездила в Питер на "Золотую маску". Позавчера вернулась, но еще не влезла в московский ритм. Вместо того, чтобы закончить серьезный очерк, – встречаюсь с разными персонажами, болтаю, обещаю вникнуть в их пьесы.

В Питере было все замечательно, кроме погоды. Как они там живут!? Впервые в моей "питерской" жизни остановилась не у друзей, а в роскошной гостинице, что на площади, у вокзала. Бегала на спектакли, иногда аж на три в день, а к концу испугалась: как это я без музеев? (Напоминает историю с Раневской, которую спросили, почему она так часто меняла театры. "Искала святое искусство", – ответила она. – Нашли? – "Да. В Третьяковской галерее".) Поэтому в последний день я вернула билеты в театр и пошла в Русский музей – "подышать искусством". В Мраморном дворце (филиале Русского) была выставка звуковых инсталляций Тарасова. Всякие шуршащие листочки папиросной бумаги, раздуваемые струями воздуха от электрических вентиляторов, или что-то вроде моей "шумелки", которая висит над столом в кухне и звенит от ветра. Там была куча портретов знаменитого трио:  Тарасов, Чекасин и мой Слава еще вместе, еще молоды и сияют...

Жизнь идет... А как она, кстати, идет у тебя? Надеюсь, все к лучшему? Интересно ты назвал почитательницу – "Она-2". Таки вы уже встретились?.. Если ты ей споешь – боюсь, и она пропала. Я не меньше недели прожила среди песен.

Я, возможно, поеду в Минск дней на пять. И не пугайся, если с ответом замешкаюсь».

*

В Москву:

«Томуля!

Вчера замечательно посидели с Федором, много чего друг другу поведали. Он в трудные времена всегда забирается на недостижимую высоту. А у меня времена как раз таковые.

Надо бы не испортить имениннице праздник, дав под прикрытием тостов должное направление грядущим событиям.

Было три тяжеленных дня, совпавших, как водится, с натуральной бурей. И сейчас на улице вой, деревья перегибаются пополам. Но – солнце. И почва ощущается под ногами. Тебе спасибо за терпение и понимание – без Тебя я бы никак не справился. А сейчас у нас всех все получится. И у Санечки, это главное.»

*

«гравий, камни в горле – «бисера не трать» –
небо, не давай мне ближних растерять
в пустоте подземной – там железо, медь
твёрже зубы стиснуть, как они уметь

задержать дыханье, выкрик завязать
узелком моряцким и назад их взять
и в темницу ночи – памяти – под ключ
о! как быстро тени отсекает луч

пурпурным рассветом захлебнуться вновь
свечи у икон, а на асфальте кровь
пусто и пустынно – изъяты слова
боль без передышки – устоять едва

паузы – паузы – в  колесе мольбы
небо, не давай мне забивать гробы
к ближнему тропинку хвоей застилать
и о вечной жизни у могилы лгать»15

*

Из Вильнюса:

«Спасибо, Юра, за напоминание из Самойлова. «Вдруг увидишь и узнаешь...»

Сейчас я тоже увижу что-нибудь и узнаю, когда пойду через парк домой...

Стихи моей тезки из Каунаса – это, конечно, стихи. Там же все – и сила, и страсть, и разум. С моими-то не сравнить, и зачем я Тебе их, дура, показывала?..

А сам чего замолчал?

Господи, хорошо было у Тебя, как вы были прекрасны, заботливы, удивительны! Спасибо, спасибо, спасибо!

Почему-то всё лезет в голову странное слово «СОЛИДАРНОСТЬ». Надо бы «общность», «близость», «родство», а вот не подходит. Понимаешь, о чем я?

Письма мои какие-то не такие – быт, серота...

Ничего, я выправлюсь и тогда напишу получше, я ведь умела письма. А уж как я люблю это дело – если расслаблюсь, не остановишь! 

Ну и всё, дело сделано, покидаю мою стеклянную башню,

с Богом, обнимаю Тебя,

Я, которая для Тебя Она»

*

Из Иерусалима:

«Здравствуй, Юрка. Можешь мне позавидовать: я завтра еду в Ариэль. На два с половиной дня. Буду жарить шашлыки и печатать записки. Сама себе завидую. Как все? Родители в порядке. Олежка-сын учится и работает, его жена тоже. Я очень уважаю его за самостоятельность, за то, что он содержит семью. Я ему помочь не могу (вообще, дети – источник постоянных угрызений совести, за то, что разрушила семью.) Илюшка в Минске, учит биологию (Минск – тоже моя вина). Утешает только, что они занимаются тем, чем хотят. Олежка перешел на историю с физики – значит, призвание. Не надо мешать. С детьми отношения очень хорошие, этим я счастлива.

Женька дал мне прочесть твою пьесу («До первых ангелов»). Понравилось, даже неожиданно – я ведь не выношу жаргона. Но очень точно. Мистерия-буфф. А ощущение – щемящее. Только как она будет смотреться, сценична ли? Собирается ли кто-нибудь ее ставить?

Читать я читаю. Разные эссе. Не могу ничего драматичного. Все еще болит. Может, ты посоветуешь что-нибудь? Что сам ты читаешь? Как дела у тебя? Пиши, целую, Лена»

*

В Иерусалим:

«Леночка, добрый день! Спасибо, что пишешь. А то и я загрустил. Женька пропал куда-то на целых три дня – а для нашей с ним переписки это чрезмерная пауза. Есть и другие причины такого моего поведения.

Уже завидую: Ты в Ариэле! Я, правда, тоже буду жарить шашлык, но в нашем сопливом климате.

А  записок Твоих буду ждать – даже очень! Уж Ты не ленись. Спасибо за вести о родителях. Моя-то прелестница как раз из бывших маминых учениц (с Краснухи16). Спасибо и за слова о пьесе. А другую мою – читала? Она не такая общественно значимая. Насчет сценичности я ничего не знаю. Показывал кое-кому – никакого энтузиазма. Но мне-то что! Процесс – это главное, а там хоть трава не расти.

Мне, если болит (да и когда отпускает), очень в жилу Довлатов. А сейчас я в который раз перечитываю Уайлдера – "Теофил Норт".

Какие мои дела? Влюбился, вот и мучаюсь дурью. Дури с годами-то стало поменьше, а вот мучений значительно больше. Еще слава Богу, что работы вдруг привалило, а то бы совсем изничтожился, глазея в окно и обливаясь слезами. Хотя в окне у меня – красота и полная бесконфликтность.

И стихи сочиняются, как в 17 лет, когда мы с Тобой познакомились. Очень скучаю!

В  КРУГУ ЧУЖИХ ОБЪЯТИЙ

Я рано в сокровищницу проник,
но это и был не я.

Ей не хватало во мне других,
а в них не хватало меня.

Слова – как ножны: они не нужны
пламени и любви,
и наши тела нам были скучны
слишком они свои.

Был удушающий поцелуй,
протиборство ласк,
как будто дымящуюся иглу
кто-то держал у глаз.

Мне лучше, когда она не со мной,
и проще, что я не с ней,
и в этой неверности нашей двойной
всё – явственней и верней.

Истина, как говорят, в вине –
безмерна моя вина,
и пусть после судорог стынут во мне –
он и она.

Как лунная рыба плывет ладонь,
спрашивая: ты жив?

С детства тянуло в чужой огонь.
А мой пусть греет чужих»

*

В Москву, на Полежаевскую:

«Привет! Итак... Вечер был изумительный. Он привез столетней давности ноты, доставшиеся от деда. Это русские романсы, самый свежий из которых – Вертинского, 1916 года. Играл Он и пел поразительно! Основной лейтмотив: «Не уходи, побудь со мною!»

Потом немного поисполнял я...

А денек выдался трудный. Утром я прибирал дом, готовил всякие блюда, писал письма. Потом поехал в город за Ней и за Ним. Мы так решили, что он будет не за рулем (чтоб наконец-то выпить – со мной наравне, в частности), а обратно всех повезет А., Ее подруга и Его выученица. Так вот – я подобрал Ее у японского посольства (она там обучает посла языкам) и по дороге успел кое-что сказать. В двух словах: что я смертельно устал от всех наших нежностей, хочу "разрядить" их, точней даже "проредить" – встречаться, перезваниваться и переписываться пореже. О Ней – верней, о ее "безбашенности", о детской восторженной резкости, о беспечности, с которой она относится к себе и другим. О мелком максимализме, который увел ее от поразительного человека – а привел к растерянности, опустошенности и болезни. Словом, я пожелал ей дорасти до самой себя и при этом поменьше ранить тех, кто этого меньше всего заслуживает. Потом я зашел к ней домой, в первый раз увидел квартиру, пообщался с мамой-Моникой, с отчимом и здоровенным котом Ибсеном. Только дочки не было дома. Моника нагрузила нас коробками с перечной рассадой. Тут подошел Он – и мы поехали.

Часа два праздновали у меня, вручали подарки, говорили тосты. Я подарил шелковую шаль, экземпляр "Вести" и подборку самых первых "Новостей Саюдиса", "Возрождений" и "Согласий"17. Потом отправились к Феде в баню, да и вообще. В 8 позвонила А., что у нее кончился спектакль, и мы с Ним поехали ее встречать на большую дорогу. И за это время чудесно поговорили.

После появления А. все началось по новому кругу – баня, тосты, музыка, пение. Разъехались в полвторого. Он перед самым "подъемом" предложил выпить за меня такими словами, что я прятал глаза: слезы выступили. Выпито было много. Но вот сегодня встал – голова светлая, на душе легко. Что-то мне удалось позавчера и вчера.

Тот запал, которому Она положила начало, пока не иссяк. Ужасно хочется, чтобы у всех получалось беречь друг друга, радоваться, работать, мучиться, и – встречать прекрасных людей. И от души расслабляться, при этом особенно не распускаясь. 

Попытаюсь коротко ответить на Твои недоумения. Она до сих пор состоит на заочном, изучает русский и литературу. Она сейчас на 4 курсе. Со здоровьем у нее плохо – обнаружили опухоль в женских местах и еще что-то, о чем она тупо молчит. Томка в начале марта первой сделала стойку, сказав: "Любовь любовью, но похоже, что так похудеть можно только от болезни." И была права.

Твое желание разобраться с жизненной составляющей стихотворений – замечательно! Я всю жизнь обьяснял некоторым поклонникам (чаще поклонницам), что чувственная сторона поэзии и жизни вообще – это все хорошо, но есть и другая. A эта другая силовая волна – хлесткая, жесткая, вполне материальная, стремящаяся к наиболее полному и стройному отражению себя и других. Можно это назвать позицией. Это то, что позволяет отнести поэзию к одному из методов исследования реальности. И воздействия на нее, конечно. Мне часто приходится так отвечать на Ее вопросы: "Я написал Тебе уже столько, что добавить нечего." И отсылаю к определенному тексту. Читает, пугается: "Неужели вот так все больно?" Нет, отвечаю: все еще хуже, чем на самом деле. Обнимаю!»

*

не требую молю
прости вину мою
которую не помню
которую люблю

все путы все пути
давно в твоей горсти
меня простить не можешь
кого-нибудь прости

*

Из Вильнюса:

«Юра,

только что говорила с Котриной. Пишу, потому что очень тревожно. 

Она сказала, что ей – ни до кого нет дела! Как быть – если нет охоты читать, умываться, нравиться. Всё идет стороной и к тебе не касается...

Я спросила: случись что-нибудь со мной – Ты не бросишься на подмогу? Молчит.

Выглядит жутко, а вроде ничем не больна... Хотя... Юность – чем не болезнь?

Боюсь наркотиков, с этим сейчас никаких проблем – спички труднее достать.

Мальчишки ее тоже не очень манят... Говорит: «Я же уродина». Представляешь? Тоже нашлась старая дева!

Я растерялась. Твержу какую-то ерунду, что это со всеми бывает, что всё пройдет (нашла утешение!). Что она еще влюбится, и ее полюбят, и что это всегда нежданно... А когда это валится на голову – тогда все равно терзаешься, но по-другому. Под конец говорю: пойдем-ка к психологу. Испугалась, расплакалась.

Мало Тебе забот, но Ты мне скажи хоть что-нибудь, вы же двух дочек подняли.

Вдруг подумалось: счастье еще, что она со мной о таком говорит! Слава Богу!»

 

*

В Вильнюс:

«Хорошо, что так поздно проверил почту. Все остальное теперь неважно.

Вы обе взрослые, все или очень многое понимаете, особенно – когда вместе. Что может сказать на это человек другого пола, возраста, воспитания, выросший в другое время и совершенно в другом окружении? Попытаюсь найти что-то в опыте – не только в давнем юношеском, но и в более позднем, когда росли дочки. И не только в своем.

Понимаешь, мне всегда было «до кого-нибудь дело». И давай сообща попробуем понять – почему. Скажу сначала про своих девочек. Старшая проходила «опасный» возраст трудно – было похоже на то, что сейчас переживает Котрина. Почти не читала, дерзила, пропадала где-то, а еще красилась, точно пýгало, курила, пила и всячески подчеркивала пропасть между всеми нами. Младшая – ничем таким не страдала. Получилось так, что первая вырастала, когда мы с Тамарой жили чересчур бурно (даже по нашим меркам) и больше направлены были на себя и свои потрясения. О дочке мы, конечно, не забывали, но она была на «детском» положении, ее кормили, с ней занимались, как-то ее развивали (музыка, фигурное катание, бассейн и т.п.), но эмоционально были «сами в себе». С младшей получилось иначе. И тут я опять – про себя, потому что вторая росла в условиях, схожих с моими.

Мы с мамой жили одной жизнью, одной судьбой. Отчасти потому, что никого больше рядом не было – мама рассталась с отцом, когда мне не было десяти. И для меня стали своими ее друзья, ее интересы, ее волнения и даже ее влюбленности. В те же годы я сблизился и с отцом – играл в его школьном театре, ходил в походы с его учениками, которые были на 3-5 лет старше меня. Всё это привело к очень раннему повзрослению – первая женщина у меня появилась в 14 лет. И выпивал, и наркотики пробовал (60-е, «Make love not war» и т.д.). Тогда же я начал писать. Нарочно пошел в очень трудную школу, где готовили суперматематиков – потому что понял: там особенная среда! Это и есть самое главное: среда должна быть лучше тебя. Тогда ты тянешься, лезешь из кожи вон, читаешь, бегаешь «стрелять» лишний билетик в театр – и вообще стараешься расти во всех смыслах. И влюбчивость – явление того же порядка. Женщины мне попадались требовательные, успокаиваться не давали, тащили за уши туда, куда я вовсе не собирался. И все это – на глазах у мамы, внутри и вокруг ее компании, а ее друзья общались с моими, потому что – по сути – никакого возраста не существует. И я, скажем, в 15 был почти такой, как сегодня, но сейчас я моложе и проще, потому что не вижу нужды в самоутверждении. Так вот – младшая росла почти так же, как я. Ее приятели не вылезают из нашего дома, она нежно дружит с моими и Томкиными товарищами и возлюбленными, все про всех знает, пошла учиться в ту же школу, что я (!), не имея ни малейшей склонности к точным наукам. Так же, как в свое время я, ради любви выучила чужой язык, и он стал ее судьбой и профессией.

Котрину надо раскрыть, привести ее в этот наш мир, ведь мы верим и знаем, что он хорош, что он не хуже леса, моря и неба. Книги – те же люди. И фильмы, и песни. Я пытаюсь представить – могла бы она быть с нами в пятницу, когда всем было так хорошо? Должна была быть! Я-то не пропустил ни одного маминого дня рождения! А она – моего. Моя младшая дочь  – Ты увидишь – будет Тебя разглядывать во все глаза, и расспрашивать, и прислушиваться: ведь для нее моя любовь – это еще одна возможность почувствовать мир другого. И такая же она была в 14. И тоже «гуляла», и все было – вплоть до ранней любви, наркотиков и психушки. А какая женщина выросла!

Скажи, Котрину не тянет к старшим? Наверное, ей в своем возрасте делать нечего, она от природы взрослее. Надо идти – обязательно идти. Бродский писал:

Смерть – это... равнина,
Жизнь – это холмы, холмы.

Я уверен, что лучшие психологи друг для друга – это мы сами. И Твоя девочка сейчас – самый главный человек на свете, самый страдающий пациент, самое нежное растение. Расставайся с ней пореже, и вы убедитесь обе, что это не мешает каждой вашей отдельной жизни, а только обогащает их. Ты почаще посвящай ее в свои терзания – как Ты любишь, как любят Тебя, что не складывается, что окрыляет, как чудесно и страшно быть женщиной, какой это фантастический подвиг... Просто жизнь – ведь это самое интересное и трудное... А кто обещал, что будет легко?

Психолог психологу рознь. Верка мучилась со своими состояниями 6 (!) лет, бегала по психотерапевтам и аналитикам, пока не нашла своего. Это оказалась молодая женщина (29 лет), которая поставила ее в буквальном смысле с головы на ноги. А прочие пичкали ее лекарствами, усыпляли, лишали природной воли к сопротивлению. И еще любовь помогла. Про врача надо помнить, надо его искать, – ведь средний доктор хуже убийцы. Особенно когда дело идет о душе. Будь все это в Москве – нашли бы ей спасителя за день. А тут я сам не ориентируюсь. Да и девочка Твоя – из другого теста. И по-русски не говорит, а в этой их психологии медленная, подробная беседа – главное средство лечения.

Не знаю, имеет все это прямое отношение к Котрине или нет, но Тебе нужно обрести устойчивость. Ты ведь – ее душевный резервуар, что бы она там ни говорила.

И Ты права – раз она с Тобой делится, значит, все не так страшно. Береги ее и себя.

Вот стихотворение, вдруг что-нибудь из него и Тебе пригодится. Это Самойлов, а посвящено мне:

Не верь увереньям, наивный,
И, зрячий, ослепни скорей!
Избавься от дрожи противной,
И если стареешь – старей!

А если ты молод – будь молод,
Поверь и друзьям, и любви.
И если не будешь размолот,
То лучше с мое поживи.

Но из молодых, но не ранний,
Хочу, чтоб скорее постиг
Природу разочарований
И очарований моих.

Тогда, мой поэт и наследник,
Блюдя свою славу и честь,
Привыкни, что ты – из последних.
А вправду ли первые есть?

Пиши. Я сегодня сдуру позвонил Тебе домой, забыв, что – сессия. Зато чинно побеседовал с мамой и отчимом.»

*

Из Москвы:

«Юрочка, мне в последние дни часто вспоминается Лена, наверное, еще и потому, что в письмах слышу ее голос.

А твое письмо Ей даже комментировать не хочется: так много ты в нем сказал. Но мне кажется, в чужом опыте не все бывает приемлемо. Твое внимание и любовь к Ней могут ее подвигнуть на то, чтобы в отношениях с дочерью что-то переустроить, но переустраивать труднее, чем строить, и поэтому надо знать тонкости их отношений. Мне только остается догадываться, в чем главная сложность, вернее – какой главный упрек она услышала? То, что она с ней мало общается, это понятно. Стабильна ли психика у ее девочки? И какой была Ее реакция во время вашего разговора в машине  в День ее рождения? Видишь, вопросов много...»

*

В Москву:

«Тома! Мое письмо Ей дало некоторый результат: завтра она собирается взять с собой дочку на просмотр фильма. Беда в том, что Котрина не понимает по-русски. Надеюсь, мы вместе с Тобой сможем как-то поддержать их. Мое внимание и любовь не стоит преувеличивать – ведь я так почти ко всем отношусь. А Ей надо в себе многое перевернуть, не только по отношению к дочери. Реакция во время разговора в машине была для нее обычной – сжалась, нахохлилась: "Я догадывалась, о чем ты будешь со мной говорить, и потому как могла оттягивала этот разговор..." Ну, там еще много чего было сказано. Она всерьез испугалась, что я насовсем отвернусь. Но разве такое бывает?

Только вот совсем отощала. Федор ее увидел и перепугался. К врачу так и не дошла, дурочка. Свалится – кто ее дочке поможет?..»

*

Из Ариэля, Израиль:

«Юрка, здравствуй. Спасибо за письмо. Если влюбился, я тебе не завидую. Знаю, что это такое. У меня все, правда, иначе – 8 лет не проходит. Мучаюсь то сильней, то слабее – и так без конца. А человека этого я видела один раз за последние 7 лет. Вот так.

Я рада, что ты пишешь. Неважно, что пока некому ставить. Главное: пишется. Потом составишь сборник. Я страшно завидую твоей творческой энергии (чем бы она ни питалась, пусть даже слезами). Кстати, если эта дама подруга моей ученицы А. и если она хоть немного на нее похожа, то тебя можно понять: та была моей любимицей, замечательно красивый человек – внешне и внутренне. И очень женственна. Я ее оставила в наследство маме, они переписываются, а я почему-то не могу. Все, заканчиваю, кому-то требуется компьютер. Целую, Лена»

*

В Москву:

«Томка! Приедешь, и мы вместе разберемся с Твоими шейными позвонками. А я вчера смотрел интереснейший фильм Мотыля. Это такая кавказская притча (по мотивам рассказа Искандера) – фильм удивительной красоты и страсти. Происходит всё в конце XIX века... Она взяла с собой дочку, и та не сбежала, даром что по-русски не понимает. Там, правда, были английские титры. Перед просмотром выступали Он и Мотыль. После фильма я подошел поздравить и поблагодарить режиссера. Тот спрашивает: "Кто вы? Я, когда рассказывал о работе над картиной, ориентировался на вашу реакцию." Я напомнил, что мы не раз встречались в доме Каверина. Сегодня будет "Белое солнце", завтра "Женя, Женечка и "катюша". Не знаю, вообще – хочется посмотреть, но и работа тоже...

Он попенял Котрине на незнание русского, та чуть не расплакалась. Потом говорит: "А я зато английский знаю лучше, чем Он!" Я ее попросил поучить нашу Санечку литовскому. Задумалась.

Такие вот новости.

Шлю актуальный анекдот:

"Да, больной нуждается в уходе врача. И чем быстрее и дальше уходит врач – тем лучше!"»

*

Из Москвы, с Театральной:

«Привет! Странно так случилось: вернулась и первым делом написала тебе письмо, а оно куда-то пропало. Ни к тебе не пришло, ни у меня его нет. Второй раз изливаться не стану: уже не хочется. Москва так забивает – пылью, как будто снегом, всё запорошено. И это после ночного озера...

Я ведь знала, что где-то они бывают – ночные озера и торопливое счастье.

А теперь знаю, что снова топчусь на месте, – и все-таки мчусь как угорелая.

В Москве, слава Богу, разразилась весна. У вас-то я мерзла, а здесь уже, можно сказать, жара: 10 градусов, хочется ходить и бродить. "Дите просится на травку",  как сказано в одном из «Одесских рассказов»...

Что ж это я тараторю?! На самом деле, мне очень хочется знать: как у тебя? Не замучили прекрасные дамы? Не отняли возможность работать? У Станиславского такой девиз лежал под стеклом на столе: "Всё уйдет – любовь, друзья, здоровье, дети. Одно останется с тобой навсегда: работа". Так примерно.

Я-то сама еще не изгнала из своей жизни всё вышеперечисленное и потому работаю "на низких уровнях".  Даже не знаю, готова ли я отдать за успешное дело все-все на свете? Скорее – нет, чем да.

Пора, пожалуй, закончить, а то "если мы сегодня всё переделаем, на завтра ничего не останется". Жму руку (как принято) и обнимаю (как принято, но не у всех).»

*

В Вильнюс:

«...Да, эта женщина  – удивительная, и это видно по каждому слову ее письма: в общем, совершенно легкомысленного. Таких, как она, на земле единицы. Ты понимаешь, зачем я Тебе рассказал и зачем показал письмо?..

А женщин я, кстати, встречал очень разных. О некоторых вспоминать не хочется (а все равно вспоминается).  Иные годились только в персонажи анекдота.

Не странно звучит Твоя фраза: «Мне безумно нравится Тебя слушать и дружески быть с Тобой.»? Ну тогда и я отвечу тем же: мне очень Тебя интересно слушать и... Как? Вроде бы, правда, а... Странно выглядит написанное. И слишком многого не вмещает.

Я счастлив, что Котрина доверяет мне. Не думаю, что это очень серьезно, а все равно приятно. Я ведь вас обеих люблю и хочу, чтобы вам обеим было хорошо – вместе, не только порознь. Москва никуда не денется. Мы подгадаем самое лучшее время года – и поедем. Надеюсь, Твоя девочка не слишком разочаруется. В городе главное – это люди, их разговоры, смех, ругань, жесты. Если это ей приглянется, тогда все в порядке. Потому что Москва – это восток. Вавилон. Такое не всем по нраву.

Мое настроение сносное. С утра часа три поработал. Потом возникли знакомые. Через часок начнем готовить шашлык. Федор с утра на боевом посту. Но пока трезвый. Я тоже. Добрался уже до 4-го века. А все равно отстаю.

Ты у нас человек из страны безоблачной? А я люблю тучи, ветер, ненастье. Как у Лермонтова: «А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой...»

Я, представь, так и не увидел ни одного крашеного яйца. Похоже, что христиане мне сегодня не попадались. Ничего, в другой раз.

Ты меня обнимаешь «по-дружески, но тепло», вот противная, честное слово. Попробуй меня обнять тепло, но по-вражески... Обнимай, как получится. По мне – между любовью и дружбой большой разницы нет, а может, просто нет никакой.

Тебе кажется, Он с Тобой вполне откровенен? Что-то в нем меня сейчас настораживает. Надеюсь в скором времени вглядеться пристальнее.»

*

В Москву:

«...Потом я ее подобрал с работы, и она меня потащила на какую-то выставку живописи в Дом учителя. Я вяло сопротивлялся, пока не понял – к чему вся эта затея. Она меня познакомила с Женихом,  что, как потом прояснилось, имело мистический смысл. Оказывается, я каким-то не известным самому себе образом, помог им расстаться. Так что это задумывалось как некий прощальный аккорд. Я спросил: "А он-то об этом знает?" Она ответила: "Да он и не заметит моего исчезновения, а заметит – только порадуется." Беда! Только не пойму, с кем – то ли с нами, мальчиками, то ли с вами, девочками. Там же на выставке гуляла одна подружка (из Союза писателей), хвать меня за рукав, привела в курилку и говорит: "А твоя жена в сто раз лучше!"

Потом мы поехали гулять в Бельмонтский лес, к водопадам. Она собирала травки и стебельки для пасхальных крашенок, а заодно – подснежники, которые опоздали на две недели, но все ж повылазили, хоть и в десять раз реже, чем им положено. Поднялись на Пушкарский разлом со стороны обрыва, – удовольствие очень специфическое. Бродили до полдесятого, пока совсем не стемнело. Потом посидели в кафе "Тиффани". Я наслушался разных сомнительных подробностей. Получалось, что стервозность – из-за Него, опухоль – от Жениха. Хотя, может статься, в чем-то она права. Гласит же  народная мудрость – все болезни от нервов. И только венерические – от радости. Pardon. Я, как уже стало обычно, вел себя иронически-назидательно. Посоветовал жить так, чтобы ее поведение не становилось причиной чужих болезней. Потом отвез чаровницу домой и поехал к друзьям ночевать, потому что немного выпил, а в предвыходную ночь на дорогах кругом патрули».

*

В Москву:

«А теперь ответ на Твой нетерпеливый вопрос. Я так понял, что Она хотела меня показать Жениху. Мистика в том, что все в городе знают друг друга и все почему-то помещаются в маленьком зале. Хотя – что тут странного? У Ле Карре есть роман, ужасно обидевший немцев. Он называется "В одном уютном городке." С первых страниц ясно, что действие разворачивается в Бонне – тогдашней столице ФРГ. Ведь и Вильнюс тоже – уютный городок? Что тут обидного?

Конечно, Она решала свои проблемы. Но показывать мне Жениха не было никакого смысла: все мы – прошлое, да и большой симпатии (по рассказам) он у меня не вызвал. А я кому-нибудь симпатичен, если судить обо мне по отзывам В. или Л.? Так-то вот. Но что я теперь философствую, лучше пошлю Тебе недавнее стихотворение. Сначала не думал его посылать, а теперь... Одно замечание: это – не про Нее.

НАВЕРНОЕ

До поцелуя, дò ночи,
до тишины – была
так  по-девчоночьи
насмешлива и смела!

Потом растерялась: гдè чьи
руки, слова,
и поздно – по-девичьи
колени свела.

Плечи скосила,
как два ледяных крыла,
по-птичьи красива,
слаба – и мала.

Две острые капли
выронила из глаз,
а руки упали
и нагота зажглась.

Во млечном дурмане
истлевающих лет
уже между нами
даже просвета нет.

Любовь это смута,
а утро – межа, 
когда она почему-то
ест плавленый сыр с ножа.

И веские жесты,
и тушь, где была слеза –
всё чересчур по-женски:
наверное, так нельзя».

*

Из Вильнюса:

«Mилый Юра,

здравствуй еще разочек, хочу с Тобой попереписываться, это ведь так приятно – найти человека, неравнодушного к письмам и не жалеющего на них сил и времени, а еще если он близкий, интересный, если он ДРУГ, а ты – его любимая женщина (так он говорит), или ПОДРУГА (что, в общем, одно и то же, согласна), тогда переписываться еще ПРИЯТНЕЕ... Только жаль, что нет у меня интернета дома, что поделаешь... Тогда бы я написала много всего, а не так – по возможности... Вдруг у меня получилось бы умное и глубокое... СОЧИНЕНИЕ (я кокетничаю)...

Вы просите бури? Их есть у меня. Только покоя в той буре вы не найдете, сударь!.. Ни в коем случае!  Что же нам теперь делать, таким солнечным ясным ягняткам18, а?

Нет, пусть другие Тебе доставляют бурю, а я погреюсь на солнышке да помурлычу про что-нибудь очень приятное, тем более, что от солнца я и сама становлюсь приятная, вся желтая, смуглая, теплая...

Ну ладно, хватит мурлыкать... РАБОТА КОНЧИЛАСЬ... ля, ля, ВОЛЯ...

КАК БЫ Я ТОЖЕ ХОТЕЛА ТЕХ ШАШЛЫКОВ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, но не придется, буду париться в городе, ах, что за проза... в такой-то день.

Ну ничего, отправлюсь теперь к подружке Виоле, вы незнакомы, а она очень славная, уже меня ждет с селедкой и пивом!

А яичко получишь завтра, тем более, что причастен к процессу, ведь травки мы собирали вместе, можешь рассчитывать даже на два яичка, только с условием, что пришлешь мне письмо, чтобы я завтра пришла на работу, а там... Ага, я уже начала требовать и диктовать, ничего себе, и каким категорическим тоном, и до чего строго, а? Шутка.

Конечно, дружу, а что же я с Тобой делаю, Юра, дружба важнее всего, потому что люди-друзья остаются на всю-всю жизнь, а любовники – так, на время, а Ты не знал. Так вот – я с Тобой дружу и приручаюсь одновременно (станешь теперь за меня в ответе, как тот лис, – уже стал), так о чем возмущаться, не понимаю, как могу – так пляшу, иначе я не умею, изволите видеть... Слишком резко звучит, я так не хотела...

Ладно уж, кушай шашлык за себя и за того парня, т.е. за барышню, хотя нет, в нашем случае я могу и за парня сойти,  ведь я же и конституцией (body) похожа на мальчика? Ладно, смотрю: занесло куда-то, налево и вниз...

А с Ним – даже не знаю, как быть, и что с ним теперь, надоело ставить диагноз, принимаю, как есть, – он говорит, я слушаю, а раскопками не занимаюсь...

Обнимаю ласково(но по-вражески), ну, до вечера – до утра?..»

*

В Вильнюс:

«Знаешь,

мне бывает горько от Тебя. Вот и сейчас то же самое.

У меня никогда бы не получился поток сознания, а как это у Тебя роскошно выходит! Но я другой человек, и так не могу выплескиваться, и так часто – тем более не могу. Я немного из другого сюжета.

Говоришь, я Твой друг, а тогда я и должен – и буду говорить Тебе то, что думаю. 

Я не люблю писать письма – я просто люблю. Это не жанр – диагноз.

Бурю устроить нельзя – ее можно только дождаться. Я вот дождался.

Друзья и возлюбленные – это тоже надолго, а навсегда – слишком страшное слово.

Знаешь, не только Ты – все живут, как умеют. И все мы за всех в ответе. И самое главное – это не стать для другого болезнью, тьмой, неразрешимостью.

Точно, Тебя занесло. Да и меня, похоже.

Наверное, вся моя проповедь порождена Твоими словами: «...А с ним – даже не знаю, как быть, и что с ним теперь, надоело ставить диагноз, принимаю, как есть, он говорит, я слушаю, а раскопками не занимаюсь...» Не знаю, зачем тогда?.. Ведь это формула равнодушия.

Я иногда забываюсь и начинаю обращаться с Тобой, как со взрослой. 

Вряд ли Ты ждала такого письма.

Но бывают и грустные песни.»

*

 

«Вот тебе раз,

здравствуй, Юра, опять я плачу – и как теперь читать новости?

Что я такого сказала? Написала? Думала, повеселю Тебя, подурачусь, а что получилось – чуть не конец света, так ведь? К Нему я не равнодушна, просто я слушаю и не спрашиваю, живу рядом, но молча, ведь можно и молча понять, а задавать вопросы – бессмысленно, Он не скажет, он только видит, как я удаляюсь.

Не хочу никому быть чумой, беспросветностью, злом. Стараюсь, по крайней мере. Как сделать, чтобы Тебе от меня не было горько? Я все время веду себя как-то не так – и нам больно обоим.  Разве я о таком мечтала? Только и думаю, чтобы Тебе было полегче. А Тебе все труднее. Прости меня... Очень плохо, очень.»

*

Из Москвы:

«Последние два дня много думала про Нее. Ты пишешь: она "ребенок". Ребенок – и, вместе с тем, очень искушенная женщина. В этом ее изюминка. Под "искушенностью" я подразумеваю ее умение манипулировать мужчинами (это не исключает, что она их любит). А поскольку она манипулирует сразу тремя, то сама и запутывается. И отсюда все ее беды. Я могу ошибаться, но такой образ у меня сложился после твоих рассказов о ней.»

*

В Москву:

«Томуля, Ты прямо злодейка! Так припечатала! Каково это читать тому, кем манипулируют? Тем более, когда манипулирует "ребенок". Ты, в общем, права, и я сомневаюсь только в определении "очень искушенная женщина". В чем-то все женщины искушенные (т.е. подвергнуты и подвержены многим искусам, соблазнам). А тут лучше говорить об искусительности. Я вижу в ней не умение манипулировать мужчинами, а стремление к этому. Ты, как настоящая женщина, нашла убойное слово: "манипуляция". Мне хочется смягчить Твой приговор. Она влюбчивая и, почти как Ты, бесстыдница (прости, но для меня это – комплимент высшего порядка). И ее изюминка, по-моему, как раз в этом – она коктейль вдумчивости (некоей "туманности") и отчаянности, цепкости и мягкости, рациональности и детской неразумности. Искушенность ее какая-то славянская – ничего не делается последовательно и до конца. Потому и ее манипулирование сразу тремя мужчинами (если бы только тремя!) довольно быстро разрушилось – для успеха тут надо быть умнее, сильнее и злее. А вот, подумай, к Тебе у Твоих поклонников всегда одна претензия – Твое полное нежелание манипулировать (т.е. капризничать, притягивать-отталкивать, испытывать и подставляться). Дело в том, что у Тебя слишком (для влюбленных в Тебя мужчин) жестко и прочно расставлены приоритеты и почти нет того, что принято именовать "женской слабостью" – в полном контрасте с Твоим ангельским обликом. Ты – совершенно уникальное явление природы, и как раз об этом мне вчера битый час толковала Н.М. Это как в анекдоте: она мне рассказывает! Ее она, кстати, знает давно и близко – они три года работали бок-о-бок на Вильнюсском радио. А на Тебя Н.М. просто молится: таких, говорит, никогда не видала и не надеялась увидать. Про Нее же рассказывала только хорошее, но заметила, что та за последнее время очень переменилась – и внешне, и вообще. "Это была очень сильная женщина, а сейчас мне ее постоянно жалко – у нее даже походка стала какая-то неуверененная, как будто она двигается, да и живет наощупь." Ты не очень сердись – приедешь, и у Тебя (у нас) будет возможность не только смотреть, но и влиять на многое. Мы с Тобой вместе – страшная сила. Я по Тебе безумно тоскую.»

*

В Вильнюс:

«Спасибо Тебе за совет включить телевизор. Потрясающе! Представляешь, я никогда о такой певице19 не слышал. А она сама сочиняет? Хорошо, что у Тебя записи, можно вслушаться.

Озадачил Твой, как обычно, сильный вопрос: чего это я в лесу плакала? Мне кажется, я на него ответил. Может, еще подумаю и при встрече Тебе скажу. Ты человек многомерный, и ответов предполагается много...»

*

Из Москвы:

«Здравствуй! Я что-то не очень умело формулирую, а Ты развиваешь и объясняешь. Я, конечно же, говоря про Нее, имела в виду рациональное и "детское". Ее "стремление к этому" (манипуляции) я очень точно по-женски чувствую, ведь в какой-то степени она мне соперница. А мое нежелание манипулировать оттого, что у меня есть Ты. Я давно сделала выбор...»

*

В Москву:

«...Томка, какая она Тебе соперница? Давным-давно (по нашему исчислению) все свелось даже не к отношениям папы с дочкой, а скорей всего – деда с внучкой. Я надеюсь, что Ты не просто приятно со мной переписываешься, но еще и веришь мне. А формулирую я более или менее верно лишь потому, что мне кое-что ясно. Она – действительно – больной и несчастный ребенок. А попытки играть роковую женщину потому так печально-смешны, что неумелы и неуместны. Конечно, ее ранят мои то иронические, то гневные поучения (чаще письменные). Как-то я спросил: неужели ее взрослые (ведь она выбирает старших) избранники никогда не сетовали на то же, что я? Она задумалась и ответила: "Я понимаю, почему ты мной так недоволен. Он и Жених сравнивали меня с отпетыми стервами, а каково быть в  сравнении с ангелом?" Слушай, а если бы Ты не сделала выбор, Ты бы тоже "манипулировала"? Ну, хватит. Как Ты себя ощущаешь сейчас? Женьке я тоже сказал – не будешь сообщать о здоровье, перестану тебе писать. Давайте не мучить друг друга. Кстати, Ты помнишь, как я страдал лет двадцать назад? А потом прошло – как не бывало. Ведь никакие лекарства не помогали! Кроме успокоительных. Может, и Ты попробуешь? Тут у нас неоценимый опыт.»

*

В Ариэль, Израиль:

«Женька!

Федюня у нас большой теоретик женского дела. Многие фемины от него тащатся, но он уже лет 20 (не клевещу ли?) хранит верность супруге. Наверное, чтобы иметь повод ее лишний раз попрекнуть. Иначе – зачем? А с прочими ледями крутит динамо, хотя болеет за "Спартак", если верить его признаниям. В пампасы его особенно не наладишь, поскольку – в отличие от меня – человек он серьезный и занимается ремонтом дома, заменой тротуара и ссорами с женой, дочерью, внучкой, сестрой, зятем и сослуживцами. А еще ведь надо успеть пива попить. Какие уж тут пампасы! Сегодня хотим позвать в баню Ее б. мужа. Посидим без прекрасного пола, ну его в баню, т.е. наоборот – ну их из бани! Перефразируя Ф.: «Плохо без дам, но с ними и того хуже.»

Я по-прежнему перемежаю работу с прогулками – брожу по разным холмам. И проповедаю. Вчера не заплакала даже ни разу! Это Твое благое влияние на меня так действует. В лесу прекрасно, только он еще еле живой. А вчера, кстати, исполнилось 33 года нашей с Томкой свадьбе. Ничего, а? Как сказала в поздравлении дочь: "Столько не живут." Но мы этого не знали, и вот прожили. А еще у Томки день рождения скоро. Что дарить, ума не приложу. Мало времени было, прикинь, не успел хорошенько предмет изучить».

*

Из Ариэля, Израиль:

«Брат мой! Выражение "бродить по холмам" использовано у Говарда Фаста в "Прославленных моих братьях", правда, у него это были холмы Иудеи. А с чем сравнивались холмы иудейские у небезызвестного царя Соломона, Ты, конечно, помнишь. Ну, тут климат пожарче, брожение крепче. И чего это Тебя учительствовать потянуло? Брось или учительствовать, или женщину.

Кстати, Твой учитель, Яков Мозганов, когда я поцапался с одной из его знакомых (она возглавляет у нас школьный проект), заметил: "Женя, не волнуйтесь, доказать ничего не удасться, с женщинами надо заниматься только одним, любовью." Он сказал это несколько резче и весьма недвусмысленно.

Теперь о врачах: да где ж возьму я его, хорошего? Тут хоть бы плохонький, только свой! Федюню слушай, он дурного не посоветует! Целуем.»

*

Из Москвы:

«Юрочка, здравствуй! Спасибо Тебе за письмо. "Я все поняла", – как говорила героиня фильма"Начало". "Поняла" – это я о себе, о том, что не надо зацикливаться. Видимо, в переписке есть один минус. У меня возникают вопросы, я начинаю додумывать – и не всегда в нужную сторону. Вот, к примеру Ленино письмо:"я тоже пришла к выводу, что мучиться мне всю жизнь..." "Тоже" - значит, как и Тебе? Но Лена мучиться из-за неразделенного чувства – так она писала в одном из предыдущих писем...»

*

В Москву:

«Томуля! Я тоже Тебе правильно ответил, что "понял" – и это я о себе. У меня ведь такая жизненная задача – выбалтывать как можно больше. Но это не всегда хорошо там и тогда... где и когда почти каждое слово требует комментария. Потому что, когда мне представляется, что все ясно – все совсем не ясно. Надо в оба глядеть – не своими глазами, или не только своими. И слышать так же. Я писал Ленке, что любовь – если это любовь – ничего общего не имеет с удовольствием и наслаждением. И те, кому это чудо иногда доступно, могут сказать о нем словами из "Жития протопопа Аввакума":  Долго ль нам еще мучиться, протопоп? – "До самыя смерти, Марковна!" Я это Ленке и объяснял, что неразделенная любовь от разделенной отличается только разной долей ответственности.

*

В Ариэль, Израиль:

«Славный брат и друг мой! Занятно, что "бродить по холмам" мне довелось не по каким-то там, а по Иерусалимским. Ты еще помнишь, что за местность находится вокруг Веркяйского парка? И как она называется? Правда, здешние холмы чересчур лесистые, но и это отнюдь не мешает их сравнивать с тем, с чем сравнивались холмы иудейские у царя Соломона. Даже, скорей, помогает. Но климат помягче. Хотя брожение (и бродяжничество) тоже наличествуют. А учительствовать потянуло потому, что я вообще разговорчивый. А когда задают вопросы, я стараюсь на них отвечать. А уж если я чем-нибудь недоволен, тогда получается гадость, на манер назиданий. Но я  стараюсь не выбираться за жанровые рамки басни и притчи (последнее желательней). Брошу лучше учительствовать, а женщину бросить – как это? Она ведь живая.

Кстати, Яков Мозганов – не мой учитель, он преподавал соседнему классу. С его сентенцией я согласиться не могу и не хочу. По этому поводу приведу историю. Она про блистательную женщину, кстати, израильтянку – отличницу, бывшую комсомолку и спортсменку. Представь себе – ночь и всякое прочее. И прелестное это создание шепчет мне человеческим голосом: "Юр, может, хватит ---, лучше давай поболтаем!" Ты понимаешь, что я от такой прямоты не только потерял дар речи и другие дары, но и буквально свалился с кровати. Так что я выражаю следующее: с женщинами надо заниматься всем, что только получается (хотя бы у них).»

*

Из Ариэля, Израиль:

«Не знаю, что мне про Вас и думать, но думаю! Обнимаю обоих!»

*

Из Москвы:

«Юрочка, здравствуй! Письма твои приходят, видимо, с некоторой задержкой, вот и получаются накладки. Ты мне перестал совсем писать о Ней. Ведь книга о Цветаевой – это для нее? И на реку вы, наверное, ездили вместе? Как у нее проходит сессия? Я же не монстр какой-то. И к ней отношусь с большой симпатией, несмотря на то, что мне не все нравится...»

*

В Москву:

«Томка! Про Нее писать и легко, и трудно. Легко, потому что ничего особенного не происходит. Трудно потому, что происходит, но внутри каждого. А так – бывают  замечательные прогулки, острые и нужные разговоры. И самое главное – за ними следуют выводы. Всё в порядке. Мы нашли чудесного друга. Ты приедешь – и убедишься.»

*

В Москву, на Театральную:

«Светлая, здравствуй! Если "хорошо одним махом писать" – и пиши. Мне это очень нужно. Я тоже прикован к клавиатуре – работы невпроворот, и тоже все отвлекают, перебивают, но я веду себя жестко, позволяя лишь изредка вылазки и застолья.

"До связи", – довольно жутко звучит.

"Укрощение строптивой" – процесс, увы, малоприятный, причем для обеих сторон. Мы слишком сблизились, теперь не только любое шевеление, даже слово и дыхание приводят к непредсказуемым (обычно горестным) последствиям. Но иначе, наверное, быть не может.

ЭТО  ТОЧНО

Я  сам и сеятель, и семя,
и червоточина,
в одной тебе мое спасение,
и это точно.

Назло общественному благу,
тому, что у тебя семья,
в твою удушливую влагу
влагаю самого себя.

Я  принадлежность канцелярий,
я инвентарь большой страды:
страданье в каждом капилляре
и в горле сгусток пустоты.

Производитель впечатлений,
великий множитель нулей, –
последней жаждущей Елене
такой достанется елей.

Приспособление для вскрытий
телесных лон,  душевных чрев,
изнемогающий от прыти
и праздности –  я плод, я червь.

И хорошо, куда ни сунься,
при звуке речи и ручья.
Я  достояние Иисуса!
А ты вообще ничья.

И даже звезды путевые
как ты – радушны и ничьи,
и наши слезы питьевые
бездарно высохнут в ночи.

Укачанный биеньем крови,
прошу тебя: "Не уходи!" –
идешь: в глазах крупинки дроби
и мерзлый камушек в груди.»

*

В Вильнюс:

«Здравствуй!

Мои все улеглись спать в разных комнатах – устали с дороги.

Я только успел прогуляться вдоль озера с Верой и Санечкой. Вере чуть-чуть рассказал про нас. Хочу, чтобы мы куда-нибудь проехались вместе. Наверное, завтра попробуем? Потому что уже в воскресенье они уезжают.

Тома выглядит неплохо, но как-то потерянно.

Отец напряженно готовится к поездке сюда – она планируется на середину июля. Вчера позвонила Томкина и моя подружка и сказала, что тоже приедет и тоже в июле. Женя намерен показаться здесь 28 сентября. Еще жду маму. А после – одноклассницу с израильским с сыном. Скучать не придется. Есть и еще желающие.

Есть чувство, что наша личная жизнь становится, в целом,  наполненной. Наверное, любви не бывает много? Посмотрим.

Просидел полвечера у постели Федора. Ты ведь знаешь, он копал у соседа колодец – и, видно, перенапрягся. Сердце выпрыгивает, живот болит, пьяницы кровавые в глазах и пр. Лечили всем поселком, собирались скорую вызывать. Но, вроде, обошлось. Сейчас побегу смотреть, уже можно (20.00). Жена его явно растеряна, без содействия пациента – как к нему подступиться?

Нора Джонс – чудо! Я вижу, Тебе по нраву такие протяжные, нескончаемые гармонии. Посоветуй еще кого-нибудь.»

*

В Вильнюс:

«...Дочка сказала Томе: это женщина-девочка, такие не взрослеют, но папу она, кажется, любит. А мне сказала: наверное, Она очень хорошая, только это совершенно неважно. Главное: мама из-за тебя болеет.

Не знаю, нужен Тебе такой комментарий, но Ты просила.

Я никак не привыкну к новому быту, да привыкать и поздно – дети уже уезжают.

Всё утро провел в наших с Тобой письмах. Есть от чего сойти с ума – в который раз.

Не отхожу от клавиатуры – и не хочется. Часов в 6 пойду с Саней гулять, а то совершенно ослепну.

Посылаю стишок – на всякий случай.

Прошу, как подаянья —
вечернего сиянья,
и пусть молчат ветра
хотя бы до утра.

Я с тишиной и светом
забылся бы. Но где там!
Клубящаяся тьма
глядит из-за холма.

P.S. Пытался послать Тебе текст, но он не прошел – отправлял 6 раз, потратил 2 часа. Не хочет к Тебе. Посылаю только начало. Вдруг дойдет?»

*

Из Вильнюса:

«Юра, здравствуй,

как жалко, что Ты мне прислал так мало... Я теперь как голодный, идущий мимо пекарни, а дух на всю улицу, и слюнки текут, и всё внутри сводит... А где каравай?

Почта-почта!.. Может, попробуешь скинуть всё на дискету (это такой, если верить языковедам, плоский лежалый блинчик), тогда я распечатаю на работе, а?

Странно бывает – человек иногда говорит что-то очень важное, а слушать неинтересно. А другие что-то бормочут, слов не разберешь, а хочется слушать, и слушать, и слушать... Отчего это? От умения или неумения быть собой? От темпа? Тембра? Загадка. «Не всё говори, что думаешь, и не всё думай, что говоришь.»

Хорошо, позвони, когда сможешь, или напиши. А то ведь мне интересно.

Я опять со своей иронией, снова резвлюсь. Ты так подумал, я правильно угадала?

Да нет, мне действительно очень и очень важно – как вы теперь, вдвоем, когда дети уехали. Тома как?

День был какой-то подарочный, верно? Но я уже знаю сводку на завтра – ветер, похолодание, дождь. Ты все еще любишь ненастье?..»

*

ЗАВТРА НОЧЬ

А весь простор такой пустой,
такая тряская повозка,
и небо с молодой звездой –
из меда, молока и воска,
и хочется сказать “постой”.

И завтра ночь –
она точь-в-точь, как эта музыка.
В ней твои волосы и блузка,
а так – ни звуков, ни огней.

Две тучи точно два холма,
и путь неясный между ними,
а воздух сладкий, как халва,
и на редеющей равнине
лишь разнотравная молва.

Голубизна –
она без дна, она без края.
Спи, это реет ночь сырая,  
и в ней – ни оклика, ни зги.

В долине плеск, в ладони плеть,
как память о любви похмельной,
когда чужое слово “тлеть”
вплетаешь в звуки колыбельной.
Жаль, некому ее пропеть.

 

февраль-май 2003

 

ПРИЛОЖЕНИЕ:

Милая!

Ведь я говорил, как тяжело будет читать такое...

Думаю, сейчас Твой душевный локатор настроен только на болевые слова и строки. Там есть не только они.

Сколько бы я ни твердил, что литература – не судебный вердикт, Ты не веришь. Я-то убежден, что говорю о женской судьбе, о характерах, даже не только женских... Если есть какая-то правда –  она, наверное, в необъяснимости встреч, озарений, восторгов, раздоров, согласий, несоответствий, совпадений, самообманов, тяготений, разочарований,  разлук.

Если есть какая-то цель – вдруг именно эта: чтобы кому-нибудь захотелось «сосредоточиться и помолчать»... Так ли обязательно разгадать, почему Тамара почуяла то, а не другое? Ошибиться вправе любой. Мне кажется: следует слушать и ошибающихся.

Что значит: «как теперь жить»? Жить – зная больше, чем знала вчера. Наверное.

Думаю, манипулирование другими есть во всех наших проявлениях – и в сознательных, и в невольных.  Даже в уходе от всех – вызов миру и попытка воздействовать на него.

Хочешь знать, Ты какая в моих глазах? Вспомни все, что я написал и сказал о Тебе и Тебе, – это и будет ответ. Ни в слово, ни в поцелуй, ни в сонет, ни в романс и роман такое не помещается – как не укладывается ни в голове, ни в сердце.

Можно говорить о «женском соперничестве из-за мужчины», но и в этом правды не больше, чем в остальном. Соперничество – оно всегда и во всем, это нам в детстве кажется, будто в мире царит изобилие, что каждому хватит и много чего останется. Бескорыстно радуясь новому, мы упускаем из сердца какую-то прежнюю радость. Умный человек пошутил, что ему всегда подозрительна нежность к растениям и животным – в ней скрывается нелюбовь или равнодушие к человеку. Тут, как всегда в искусстве, многое преувеличено, – но разве не ценное наблюдение?

Конечно, в одинаковые слова мы все заключаем разное. Главное, чтобы мы сами себе не лгали. Остальное, как говорят, приложится.

Ты смотришь в мой текст, как в зеркало. Но – зеркало это заведомо искривленное. Хотя его кривизна все равно отражает нас.

Если можешь, думай больше о дочери и своем здоровье – это важнее литературы, всех писем и дневников, которые лгут не меньше любого пафоса. 

Помнишь, я Тебе говорил, что Ты – доверяясь людям искусства – всегда подставляешься, но не как актер перед залом: как живой страдающий человек, вынужденный постоянно быть на виду у всех, да еще в луче ослепляющего прожектора. Представляешь, насколько подобное освещение искажает наши черты?

Я тогда еще понял, как больно Ты будешь это читать, когда Ты просила не говорить о Тебе ни с кем, даже с Ним. А я-то на всех углах кричу о Тебе, не выбирая приличных слов. Вот и получается святотатство, как в фильме «Догма».

Беда, что при более вдумчивом обращении с собой и другими, – правды вообще не останется или станет она не отличима от наградного листа или некролога.

Хочется быть в другом жанре. И при этом не быть в одиночестве.

Обнимаю и помню, сколько боли я принес Тебе

не надо великой любви,
сойдет и простая:
иди и живи,
ничем не блистая

побудь мне в пути
опорой, преградой –
то словом смути,
то новой печалью порадуй

 

 

 

 


1 Мама на древнееврейском

2так в обиходе называется гряда старинных вильнюсских защитных сооружений

3 перевод Давида Самойлова

4 Написанное не по-русски даётся курсивом

5

Когда я девочкой была –
Ла-ла-ла-ла-ли-ла –
Тогда все дни пурга мела –
Та-ла-та-ла-ли-ла.
А замуж выдали меня –B Ла-ла-ла-ла-ли-ла –
Дни напролет лило ливмя –
Та-ла-та-ла-ли-ла.
нынче ясно и тепло –
Ла-ла-ла-ла-ли-ла–
Да только времечко ушло –
Та-ла-та-ла-ли-ла.

6 День восстановления государственности (1918)

7 «А слезы льются», песня группы «The Rolling Stones»

8 День восстановления независимости (1990)

9 Внутри – всё из камня (англ.)

10 к морю (лит.)

11 из стихотворения Бродского «Письма римскому другу»

12 М.Анчаров, «Песня про психа из больницы им.Ганнушкина, который не хотел отдавать санитарам свою пограничную фуражку»

13 песня Марка Фрейдкина

14 из песни Жоржа Брассенса «Сорняк»

15 стихотворение Эрики Друнгите

16 Жаргонное название бывшего проспекта Красной Армии (ныне Добровольцев)

17 газеты времен революции 1988-90 г.

18 Ее имя по-литовски означает «овечка»

19 Нора Джонс (Norah Jones)