Г. Ефремов
Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989



Часть первая
ПРАВДУ ЗНАТЬ ЛУЧШЕ

В отличие от европейских империй, чьи колонии не составляли государственного единства с метрополией, Советский Союз – политически единое государство. Партократия, осуществляющая управление столь многонациональным государством и, более того, всей его общественной жизнью в целом, не может удержаться у власти без применения чрезвычайных мер и  учреждения специальных военно-полицейских органов. По своему внутреннему устройству СССР есть военное государство и будет таковым до тех пор, пока сохраняется существующий государственный порядок. Нетерпение советских оппозиционеров после стольких лет мучений и безысходности понятно. С не меньшим нетерпением и надеждой весь мир ожидает выхода из идеологической конфронтации и гонки вооружений.

Хотелось бы, чтобы перемены в СССР осуществлялись как можно менее бурно. Это прежде всего в интересах русского и других народов страны. Россия является частью Европы в самом здоровом, самом творческом смысле: перемены в СССР или вообще не произойдут, или произойдут в тесном взаимодействии с западной цивилизацией, в основе которой, как мы считаем, лежат права человека в современной интерпретации и рациональная, неидеологическая экономическая система.

Милован ДЖИЛАС,
Из  выступления на «Франкфуртском форуме-87»

Глава первая
ТУСКЛОЕ УТРО

Свободу нельзя симулировать

Тёмная, вязкая вильнюсская зима.

В центре города много булыжных и торцовых мостовых: если прихватывает даже слабый морозец, ездить и ходить невозможно.

Еду с товарищем-музыкантом на его машине. Мы движемся не быстрее пешеходов, выбираемся из нового района в центр, чуть не ползком спускаемся по холму, стынем у светофора.

Я только вчера из Москвы, мы обсуждаем столичные страсти, журнально-газетные битвы, «Память» и проблему выезда-въезда. Мой друг ждёт разрешения на отправку в Израиль. Я жду весны, чтобы открылась дорога к моему деревенскому дому. Там у меня единственный сосед, холмистые поля стекаются к озеру и на очень близком горизонте располагается лес. Мысли о сельском житье согревают меня.

У консерватории оставляем машину и разбредаемся. Я выхожу на проспект Ленина и мимо здания КГБ топаю в центр.  В киоске нету свежих газет, беру позавчерашнюю.

ТРУДЯЩИМСЯ  СОВЕТСКОЙ  ЛИТВЫ

В наступающем 1988 году нас всех ожидают ещё более сложные дела... Нам предстоит упорная борьба с расхлябанностью, дальнейшее преодоление сил застоя и благодушия, старого механизма торможения. Каждому из нас надо учиться жить в условиях углубляющейся демократии, расширения гласности и общественного контроля. Мы обращаемся к каждому члену партии, каждому труженику Советской Литвы с призывом и впредь высоко нести знамя социалистического интернационализма, своим трудом и активной гражданской позицией способствовать дальнейшему продвижению вперёд в единой семье братских народов...

Тогда казалось, что свобода всесильна. Полупьяная от вольного ледяного воздуха Москва, карнавал гласности, – это было началом скорых и резких перемен, предвестием радости, всеобщего братания. Этот воздух был для нас едой и питьём – им единым мы были живы. А вот в Литве – ни дуновения. Хуже того: вялый и вязкий зимний воздух начал всё сильнее сгущаться, им стало невозможно наполнить лёгкие, ни одного звука нельзя было сдуть с обледенелых губ...

Нельзя дышать, и твердь кишит червями...

В этой строке Мандельштама ранит слово «нельзя»: и не возможно, и не позволено.

Тогда, зимой 1987-88-го власть уже была парализована страхом и неизвестностью, а мы не могли в это поверить и до конца весны привычно пережидали холода.

Недаром классическая поэма Донелайтиса «Времена года» так много говорит литовцу. Народ, в недавней (сейчас бы сказали: в оперативной) памяти которого ещё не стёрты черты крестьянского бессилия перед буйством природы и языческого преклонения перед кормящей землёй, наиболее повинуется естественному ходу времени, астрономическому циклу: он перемогает смутную зиму, разделяющую человека и его труд, а весной обретает решимость и силу.

Смешно даже помыслить, что я – в общем-то обыкновенный дачник – оказался способен проникнуться ощущениями и здравым смыслом чужого народа и незнакомого сословия! Но хочется верить: человек в состоянии оценить важность того, что ему или его кругу мало доступно.

*

Какие-то попытки высказаться, конечно, совершались. Легче других было «экологам» и «краеведам», защитникам памятников культуры. Например, Зигмас Вайшвила, добившийся всенародной известности борьбой за экологическую гласность, выпустил за год несколько десятков статей, провёл множество пресс-конференций, митингов и шествий, накопил и использовал уникальный политический и профессиональный опыт. Всё это в сочетании с весьма своебразным темпераментом создало тип общественного деятеля «новой волны» - напористого, жёсткого, цепкого.

*

Йонас Стрелкунас, которого я навестил в середине января 1988 года, не принадлежал и не принадлежит никакой волне. Много позже, на вечере, посвящённом его пятидесятилетию, Йонас на вопрос, как он относится к политизации общества, ответил:

- Общественный интерес непостоянен. Настоящие читатели настоящую поэзию не променяют ни на что. А я ни в какой партии никогда не состоял и не буду. Да, и кроме стихов, делать ничего не умею.

Напряжение, разрядившееся четыре месяца спустя, уже пронизывало воздух. Для такого поэта, как Стрелкунас, претворение родины – постоянная мука, бесконечное испытание. Вот как он потом скажет об этой поре:

Братья митингуют, заседают.
Так вопят, что слышно за версту.
А усталый Всадник улетает
По небу – по серому холсту.
Братья негодуют, ненавидят.
Сильным сомневаться не с руки.
А усталый Всадник их не видит –
Чересчур трибуны высоки.
Братья ничего не замечают,
Лишь хмелеют от больших забот.
А усталый Всадник различает
Ту зарю, что, может быть, взойдёт.

Усталый всадник – это витязь с литовского герба. Национальное (оно же историческое) самолюбие литовца испытывается памятью о Великом Княжестве, о ратных триумфах Ольгерда и Витовта. Но и унижения были великими. С XVI века – поглощённость Речью Посполитой, с конца XVIII – Россией. Неволя утомила уже многие поколения не только литовцев – большинство восточноевропейцев.

Слёзная любовь вызревала в растерзанных сердцах, в искалеченных душах. Созревала и находила выход в одухотворении испоганенного насилием, закостенелого мира. Недавние язычники, литовцы сумели не предать веру в собственное предназначение. Их прирождённый пантеизм оказался благотворнее более поздних и «цивилизованных» верований. В сочетании, родстве с католическим христианством он претворился в идеологию жертвенности, в поклонение беззаветной женственности.

Я говорю о своём понимании Литвы. Наверное, многим литовцам эти высказывания покажутся дикими, поверхностными и натянутыми. Но, быть может, со стороны иной раз заметнее то, что скрыто в народном характере, но сохраняется и не остывает в нём.

*

В январе 1988 года газета «Вечерние новости» («ВН») начала печатать цикл статей «Восстановление государственности Литвы», подготовленный Л.-В.Жеймантасом. Наибольшее впечатление тогда производили такие вот напоминания:

«В конце XIX века в Литве стали формироваться политические национальные группировки и партии. Национальное возрождение вызвало к жизни такие издания, как журнал «Аушра» («Заря»). В первом номере его вдохновитель Йонас Басанавичюс писал: «Мы – такие же люди, как и наши соседи, и жаждем прав, принадлежащих всему человечеству».

Далее газета приводила краткий очерк обретения независимости:

«В марте 1917 года был создан Литовский национальный совет с Временным комитетом управления. Комитет созвал из разных мест Литвы более двухсот человек, которые с разрешения оккупационных (немецких, - Г.Е.) властей съехались в Вильнюс и на конференции 18-20 сентября 1917 года  избрали из 20 человек тарибу, которая в немецких документах значилась как Совет края – ланденрат. Литовская тариба 11 декабря 1917 года обнародовала акт о будущем строе в Литве. В акте говорилось, что тариба литовского края как единственный полномочный представитель литовского народа, основываясь на праве народов на самоопределение и постановлении конференции, провозглашает восстановление независимого литовского государства со столицей в Вильнюсе...»

Косвенной целью таких публикаций было – принизить значение приближающейся даты 16 февраля, дня независимости. У советских пропагандистов было много претензий к буржуазной республике. Но главная – одна: использование в своих целях оккупационного режима, германского нашествия. В подобных обвинениях присутствует неподдельная ревность: как вы смели выбрать другого насильника! Но с моралью тут всё было в порядке: угнетённый не обязан хранить верность угнетателю. А политический расчёт оказался верен – Германия пала, и в новых, послевоенных условиях Россия не получила возможности восстановить контроль над Литвой.

Спустя 23 года этот опыт не принёс желаемого успеха: одностороннее восстановление государственности было проигнорировано нацистами (в этом сходство с 18-м годом), но и не только ими, – дальнейшая судьба Литвы была плачевна.

Мюнхенская политика ублажения насильника имеет глубокие корни и значительную инерцию. Победителя – даже предполагаемого! – не судят. Именно поэтому Сталин сумел многого добиться на переговорах с Западом. Ему не всегда требовалась даже хвалёная (и, на мой взгляд, преувеличенная биографами) хитрость: хватало напора, нахрапа, демонстративной уверенности в себе. В таких условиях попытки литовских политиков апеллировать к врагам и партнёрам Сталина (Германия, Британия, Америка) были обречены на провал. Трагедия послевоенного сопротивления, его отчаянный характер порождены, кроме всего прочего, разочарованием во многих идеалах. Запад в очередной раз отступил перед деспотизмом, объективно помог ему укрепиться, и тут никакие фултонские речи ничего не в силах изменить и оправдать. Европа была в прямом смысле брошена в пасть ненасытного монстра, одна из голов которого поначалу отгрызала и проглатывала всё, до чего могла дотянуться, затем стала утолять голод вторая голова, потом, не поделив лакомство, обе головы сцепились в один чудовищный клубок. Со стороны казалось, что это самопожирание завершится гибелью дракона. Велик был соблазн содействовать взаимоистреблению двух самых людоедских тираний в мировой истории. Может статься, история рассудит, что пройденный всеми нами в ХХ веке был наиболее бескровен (или наименее кровав), что все остальные возможности вообще не оставляли миру шансов на спасение. Участникам и жертвам исторических событий увидеть подобную перспективу непросто, почти невозможно. И поэтому всё сказанное выше – констатация, а ни в коем случае не обвинение или предъявление каких бы то ни было счётов. По отношению к Литве и другим Балтийским государствам вся военная и околовоенная историческая ситуация выявила ещё один – моральный – аспект. Капитулировав в 1939-1940 годах перед сталинским нажимом, безуспешно пытаясь вернуть утраченное в тщетном потакании Гитлеру, литовская (и не только литовская) государственность неизбежно должна была лишиться уважения и доверия со стороны сознательных граждан республики. Ненависть к захватчикам (я говорю как о сталинском, так и о гитлеровском воинстве, об НКВД и гестапо), презрение ко многим литовским политикам, обманувшимся и обманувшим свою страну, вылились в жесточайшую гражданскую войну, не утихавшую почти до середины 50-х годов. Историческое значение этой бесчеловечной борьбы только теперь проясняется: слабое и неорганизованное сопротивление, погрязшее в распрях, грязи и неверии, оказалось, тем не менее, силой, с которой центральная власть так или иначе считалась, а точнее говоря – принимала в расчёт существование подобной оппозиции. Этим объясняется известная осторожность, с которой в Прибалтике проводились коллективизация и другие силовые мероприятия. Для становления новой литовской психологии сопротивления, нравственного и культурного противостояния – послевоенная мясорубка сыграла необычайно важную роль. Ничто не прошло напрасно.

*

В конце февраля я встретился в Москве с сотрудницей корреспондентского пункта газеты «Нью-Йорк таймс» Фелисити Баррингер. Американцы дали информацию об издательстве «Весть», задуманном и создаваемом при моём участии. Мы обсуждали подробности, относящиеся к нашей тяжбе с Госкомиздатом СССР и другими запретительными ведомствами.

– А мы только что из Вильнюса, - сказала Фелисити.

– Ездили справлять день независимости? Ну и как?

– Если грубо говорить: осадное положение. На улицах милиция, много военных патрулей. Мы хотели попасть домой к Нийоле Садунайте, так нас только впустили в подъезд, а ей после долгих переговоров позволили выйти на лестницу. Так на холоде и говорили. Город был безлюдный, вымерший какой-то. Бррр!..

*

Под тяжёлым липучим снегом, глядя сквозь волглый подслеповатый день, мы стояли на проспекте Ленина – и я Женя, мой друг-скрипач, решившийся покинуть эту чёрствую землю ради камня и песка Палестины. «Тут всё равно ничего не дождёшься», - сказал он.

Я не хотел и не мог спорить. Почему-то пришли на память строки Юстинаса Марцинкявичюса из стихотворения «Тусклое утро»:

Кажется, как будто воздух тает.
Листья, капли, дни летят с высот.
Медленно, мучительно светает...
Господи, а вдруг не рассветёт?