Г. Ефремов
Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989

Глава пятнадцатая
ИЩИ СВОЮ ВИНУ

У человека нет выбора — он должен быть человеком

«Навстречу хартии согласия» — так называлась неболь­шая по объему статья, которую мне прислал из Москвы Ми­хаил Яковлевич Гефтер. Он (да и я) рассчитывал на опуб­ликование этой работы в новой, затеянной мною газете. За­главие было как нельзя кстати. По многим причинам статья в «Согласии» так и не была издана. Хочу привести из нее обширные выдержки.

«Нам бы всем начинать каждое утро со слов, про­износимых про себя и вслух: мы живем после Чернобы­ля, мы живем после Сумгаита. Живем, но после. Зна­чит: не можем жить, как до.

Страшная вещь — незаметность радиации. Образ, не уходящий из памяти: четвертый реактор, изрыгающий смерть, а невдалеке дети, гоняющие мяч на поле. Не то ли сегодня с радиацией, у которой в прародите­лях — доразумный этнос? У драмы Чернобыля были прямые виновники — разгильдяйство, беззаботность, наше неуходящее отечественное «авось». И еще — ожи­дание команды из Москвы, трусость, стоившая жизней. И оставшийся без публичного разбора и опозоренья эго­изм власть имущих.

Частная беда — или все мы в ней?

Сумгаит, Нагорный Карабах — на любых картах. А Баку и Ереван и без них известны. Так только ли там действующие лица драмы? Только ли там виновники, не понесшие до сих пор наказания, и прежде всего те, кто персонально ответствен за правопорядок и охрану жизни граждан: самые опасные преступники, если даже са­ми не убивали, не насильничали, а «только» режиссиро­вали, умышленно попустительствовали? Так только они — ненаказанные, непокаявшиеся, заметающие сле­ды — в виновниках?

Нет ничего хуже самообмана. Там, в Азербайджане и Армении, «задействованы» мы все. Были — и есть. Со­временники порыва народа к суверенности, и резни в от­вет, и страстей, затмевающих совесть и ум.

Мы—это столичные и иные интеллигенты, приучен­ные и привыкшие к тому, что решения, касающиеся су­деб людей и народов, принимаются за пределом обще­ственного мнения. Мы — это журналисты, которые, сле­дуя неписаным законам умолчания и самоцензуры, лишали и лишают по сей день граждан СССР действи­тельной картины происходящего, тем самым сея не толь­ко недоверие к себе и к власти, но и разлад между людь­ми, для которых место факта заменяет слух. Мы — это ученые-гуманитарии, которые не добиваются, чтобы считались с их мнением и знаниями, а сплошь и рядом «оформляют» их под аппаратную подсказку. Мы — это все, кто своим фактическим бездействием соучаствовал в том, что события приняли необратимый характер.

Когда люди, потерявшие над собой контроль, идут убивать себе подобных, естественно, что разбою дóлжно противопоставить силу. Тут не может быть двух мнений. Но в воздухе висит вопрос — что не было сделано за год без малого, чтобы не пришла действительная нужда в танках и бронетранспортерах на улицах городов?..

...Однако есть еще время опомниться. Склонив голо­вы перед жертвами, тут же приступить к делу. Нестес­ненно взглянуть в лицо правде, за поверхностью собы­тий разглядев их глубинные корни, причины и следст­вия. Одна из примечательных сторон нынешней фазы обновления — идущие снизу инициативы, направлен­ные на расширение прав всех народов, входящих в СССР; на предоставление им реальных возможностей самостоятельно хозяйствовать и выйти из-под центра­лизованной опеки во всем, что касается их духовной жизни. Процесс этот не лишен болезненных черт и крайностей, но в основе своей он здоровый и, главное, неумолимый. Следует идти навстречу ему с доверием, освобождаясь от клише «национализма» во внутренних делах, подобного стереотипу «образ врага», от которого мы успешно начали освобождаться в мировых сношени­ях. Менее всего уместно читать нотации народам, пре­подносить им со стороны правила примерного поведе­ния, как это делают влиятельные московские издания.

Один из самых существенных уроков 1988 года гла­сит: и безнравственно, и опасно оставлять любой народ в ситуации национального одиночества, рождающего комплексы «травли», «обкрадывания», «заброшенно­сти». Естественно, это относится прежде всего к малым народам. Но было бы недостойным умолчанием обойти при этом, что подобные же чувства и умонастроения ис­пытывают и многие русские люди. Поэтому еще и еще раз вспомним: все, загоняемое внутрь, раньше или поз­же вырывается наружу с вулканической силой, несущей братоубийственную лаву с грязью и шлаками застаре­лых предрассудков.

Отсюда проистекают и самые большие трудности, и краеугольная из всех нынешних задач. Движение в сто­рону обновленной и расширенной суверенности народов призвано стать завязью сближения заново: всеобщих исканий интеграционного начала, которое, соответст­вуя Договору 30 декабря 1922 года об образовании СССР, вобрало бы в себя и собственный, и мировой опыт, веления времени и нормы мирового сообщества. А это, первое из всех стоящих на очереди дел требует не только творческой совместности. Оно ждет, что во имя этой совместности национальные движения доброволь­но поступятся частью своих притязаний на независи­мость. И опять-таки тут не только политическая, но и нравственная проблема, — проблема ответственности не только за себя, но и за своих ближних и дальних пар­тнеров по Союзу. Заслуживает глубокого уважения му­жественное поведение азербайджанских семей, риско­вавших жизнью, спасая армянских сограждан от по­громщиков. Но то, что является образцом в экстремальной обстановке, должно стать нормой в обы­денных условиях жизни.

Легко сказать — сделай нормой: добровольно, всем миром нашим ввести в повседневность диалог равных. Хартию согласия — рядом с законом, союзником и оппонентом его! А как? В темноте бродят не одни разбойни­ки. Ныне и поборники истины. Кто бросит камень в запоздало прозревших? Лучше поздно, чем никогда. Но если это «поздно» все-таки лучше, то выйти ли на след истины, не поставив самих себя под контроль совести, запрещающей полуправду, а о четвертушках, осьмуш­ках, произносимых с пасторской миной, что уж и гово­рить?!

Трудней трудного начать. А медлить с началом нель­зя. Нелегко осознать — мы в чем-то особенно важном непохожи на остальных. Своим пространством и своим наследием, своим могуществом и своим бессилием. Мы — сверхдержава, и мы — страна стран. Можно ли демонтировать средства человеко-уничтожения, не воз­водя новое здание человеческого сотрудничества? Стать ли нам самими собой, не превративши самих себя в на­ших же пределах, — в мир в Мире, один из миров?!

XXI век уже бросает вызов всем. Европа отвечает на него 1992 годом — завершающей фазой интеграции. Есть иные ответы, среди них великая Делийская декларация, под которой стоит подпись Советского Союза. Исполним же ее дома! Прежде всего — у себя дома!

То, что ныне, — испытание на разрыв интеллиген­ции. Это она призвана явить пример откровенности в разговоре разных — людей, народов — о равно им важ­ном. Сегодня кровью сказано: чтобы убедить хотя бы од­ного несогласного, надо убедить себя в том, что каждый несогласный — не только твой спутник в жизни, но и ус­ловие того, чтобы она стала жизнью.

25 ноября 1988 г.»

Вот такую статью мне не удалось напечатать — уже в почти свободной Литве, в условиях практически полной гласности. Это был еще один довод — хлопотать об издании новой газеты. Но это к тому же было одним из первых сильных разочарований того прекрасного и сумасшедшего года. Воззвание М.Я. Гефтера с одинаковой решительно­стью отвергли «Возрождение», «Комсомольская правда» и «Вечерние новости», куда я передал текст через приятеля. Конечно, статья эта была не прямо ко двору: человек агитировал за объединение, а мы еще не вдоволь наругались, человек ратовал на мир, а мы еще не всласть навоева­лись... Как это — винить во всем себя, когда мы точно знаем, кто виноват во всех наших бедах? Примитивность, плоскостность, худосочность политической жизни низво­дит даже самых ярких и сложных людей до той простоты, которая воистину хуже воровства... Знаю, многие интел­лектуалы опускаются до грубости и нравственного убоже­ства в поисках опрощения, так, по их убеждению, и только так можно слиться с народом.

Думаю, статья М. Гефтера актуальна и сейчас, а в осно­ве, естественной своей сути — будет нужна и полезна в лю­бое время. Она — на все времена. Именно потому злободневна. Но в те дни газеты были заполнены примерно такой ин­формацией:

«ЗЕЛЕНЫЕ ПРОТИВ АГРОПРОМА. Зеленые Литвы уважают крестьянский труд, но осуждают псевдонаучное хозяйствование специалистов Агропрома, которые, прикрываясь союзными инструк­циями, навязывают нам продукты, не соответствующие никаким стандартам. Это — отравление народа, удар по генофонду... Мы, зеленые Литвы, протестуем против такой дея­тельности агропромышленного комитета и призываем выразить свое недовольство пикетами у районных агро­промышленных комитетов. У республиканского Агро­прома в Вильнюсе пикетирование состоится 10—12 де­кабря. Свозите овощи со всей республики и сваливайте в большую кучу. Ее украсит лозунг: «Ешьте сами!..»

Хотя качество молока ухудшается, АГРОКРАТЫ и в нынешнем году использовали консерванты силоса, которые занесены в список ядовитых веществ второй группы. Выход один: требуется дружное сопротивление. Не видя иной возможности протеста, зеленые Литвы при­зывают всех 10—24 декабря (это время рождественского поста. — Г.Е.) БОЙКОТИРОВАТЬ МОЛОЧНЫЕ ПРО­ДУКТЫ».

Жил я в то время довольно голодно и неустроенно, и ви­деть гниющую кучу продуктов было не просто противно — оскорбительно. Представляю, какими глазами смотрели на все эти акции некормленые приезжие. А ведь и о такой взгляде на себя со стороны политики обязаны думать...

Я порядком надоел другу, у которого прожил почти два месяца. Пришлось искать новое пристанище. Спустя ме­сяц — по многим причинам, отчасти потому, что телефон начинал трезвонить в 7 утра и тарахтел до двух ночи, — я съехал и со следующей квартиры. До апреля 1989-го я сменил шесть пристанищ... Жизнь приходилось вести бешеную, бессонную. Часто не было ни места, ни возможности, ни желания поесть.

С весны я не работал ни над какими переводами, вообще ничего не зарабатывал. Писал только воззвания, тезисы, если переводил — то на скорую руку, в газету, «срочно в номер». В Москве бедствовала семья, сам сейчас не пред­ставляю, как нам удалось прожить тот год, те месяцы?

Газеты («Возрождение», «Согласие») и журналы ЛДП прочно встали на ноги и до конца законно оформились лишь поздней весной 89-го года, когда я уже отошел от Движе­ния. Два или три раза я воспользовался предложением Озоласа и взял из общей кассы деньги, хотя убежден, что де­лать это не следовало: в нарождающемся издательстве «Саюдиса» почти не существовало учета, много номеров газеты разворовано случайными «визитерами», пока все упорядо­чилось и устроилось, ни к каким деньгам нельзя было при­касаться. Я не хочу оправдывать себя тем, что остался прак­тически без выбора: на одни разъезды и ремонт машины (а я по-прежнему как бы служил при редакции водителем-по­сыльным) за те семь месяцев ушло больше двух тысяч руб­лей. Я же взял не больше четырехсот.

Все это происходило в то время, когда явно и скрытно наши соратники и ненавистники судачили: по сколько ты­сяч в месяц мы загребаем. Отчасти их можно понять — ти­ражи постепенно доросли до значительных величин, а цена за экземпляр всегда была очень высокой — 40 коп. Не­сколько раз я (иногда поддерживаемый кем-нибудь, чаще в одиночку) выступал за снижение цены минимум вдвое. Под разными предлогами предложение отклонялось. Помню смехотворные упреки, которыми меня осыпала Люба Чер­ная: «Ведь ты — с нами, ты в нашей команде, в нашем кол­лективе, как же ты можешь вредить ему, снижать его дохо­ды!» Знаю, что Р. Озолас, глава издательской отрасли ЛДП, мечтал скопить сумму, какой хватило бы на покупку типографии. В тех чудовищных условиях, в которых работали мы, — делать добротную газету, изготавливать достойный журнал было фантастически трудно. Нельзя во всем и всегда де­лать ставку на энтузиазм.

Между тем произошло серьезное событие. Вот офици­альное сообщение о нем.

«9 декабря 1988 г. в Вильнюсе состоялся XV пленум ЦК Компартии Литвы. На нем обсуждались организа­ционные вопросы. Пленум освободил тов. Н. Митькина от обязанно­стей второго секретаря и члена Бюро ЦК Компартии Литвы в связи с уходом на пенсию. Пленум избрал тов. Березова В. вторым секретарем ЦК Компартии Литвы...»

Это событие лишь внешне ординарное. Впервые в прак­тике КПСС вторым секретарем республиканской компар­тии избран местный коммунист, не московский назначе­нец! Для соблюдения проформы это был человек с русской фамилией. Но В. Березов — выходец из семьи староверов, родом из Литвы, по-русски говорит с заметным акцентом.

Постороннему никогда не понять, что для значили нас та­кие происшествия, какие акценты они расставляли в на­шей искореженной и замутненной действительности. Москва отказывается от прямого контроля: именно это прозвучало с газетных страниц, из радиодинамиков, с телеэкранов. Вот что значило короткое сообщение, приве­денное мною выше. Доверие, оказанное Горбачевым Литве, было неожиданностью как для доброжелателей, так и для противников «литуанизации».

Вот что писал Р. Озолас в статье «Действительность и политика» («Возрождение», 1988, №11): «Даже если Горбачев будет произносить более жест­кие слова, чем те, на заседании Президиума Верховного Совета СССР (речь идет об обсуждении и осуждении политики эстонского руководства, см. выше. — Г.Е.) или еще где-то, мы его политику должны будем поддержи­вать. Не ту, которая на словах, а ту, что кроется за эти­ми словами. И если мы хоть на йоту ее принимаем, то обязаны понять, что она не могла измениться в корне: будучи русским патриотом, М.С. Горбачев озабочен прежде всего спасением России (кто, если не он, лучше всех знает, что Россия от контрреволюций Сталина и Брежнева пострадала больше любой другой союзной ре­спублики!)... (но он) не может добиться обновления без помощи других союзных республик... Мы должны поддерживать провозглашенную М. Горбачевым перестройку, даже если он сам от нее откажется».                                    

Золотые слова!

Это я цитировал 11-й номер «Возрождения». Но перед ним был 10-й номер, во многих смыслах особенный. Во-первых — юбилейный. Ведь мало кто верил, что газета смо­жет просуществовать целых три месяца! Во-вторых, в нем, на радость мне, проклюнулись какие-то ростки художест­венности. Привожу стихотворение Ниеле РИМКЕНЕ с кратким вступительным словом:

«В 1952 году за стихотворение о Литве автор, семнад­цатилетняя девушка, была отправлена в ссылку, из ко­торой вернулась только четырнадцать лет спустя... Се­годня другие слова звучат «колоколом жизни», но слова эти об одном — о Родине.

                                      

ЛИТВЕ

Тяжелый крест любви моей бессильной,
Которую уже не превозмочь, -
По этой жизни, лагерной и ссыльной,
Я пронесла сквозь горестную ночь.
Я вижу слезы, лица в снежных зернах
И северную тьму над головой.
Народа нет - есть толпы поднадзорных.
На все века, со всех сторон - конвой.
Тянулись годы лжи и лицемерья.
Казалось, что беде скончанья нет.
Мы на чужбине мучились, не веря,
Что возвратимся и увидим свет.
Я обращаюсь вновь к моей отчизне
Во имя незабытого родства:
Звучи, родная, колоколом жизни
И всем скажи, что ты еще жива!
Вернувшихся из ссылки многолетней
Прижми к груди, - и пусть молчат слова.
Ты всем нам будешь первой и последней -
Отчизна, Мать, любимая Литва!"

Наконец, в-третьих, в самых главных: это был скан­дальный номер. «Атгимимас» («Возрождение» на литов­ском), № 10, перепечатал из немецкой газеты «Зюддойче цайтунг» карикатуру на Горбачева. Карикатура была до­вольно безобидная (если иметь в виду Горбачева; кое над кем художник поиздевался без сожаления): М.С., озада­ченно глядя на стол с шеренгой солдатиков — по числу со­юзных республик, — видит: эстонский солдатик вышел из строя и повернулся к нему спиной. Зритель может заметить при этом, что в спине у солдатика дырочка, замочная сква­жина, в которую вставлен заводной ключик.

Литовский номер был набран, сверстан, уже смонтиро­вали на вал ротационной машины формы для офсетной пе­чати, даже дали пробный тираж — экземпляров триста (можно себе представить, сколько сейчас стоит такой эк­земпляр). И вдруг последовало запрещение. Я примчался в типографию, но было поздно: номер уже переверстывали. Заместитель Озоласа — Линас Медялис — сумел (в отсутст­вие шефа) отспорить только одно: на месте карикатуры ос­тавалось зияющее белое пятно в рамочке и с подписью художника. Он, как выяснилось, тоже опоздал к шабашу: незваные гости не только увезли формы, но и долго шарили по мусорным урнам в поисках припрятанных или недоуничтоженных портретов Генсека... Я спросил у мастеров, кто конкретно запретил печатание тиража.

— Да пришли тут какие-то. Помахали удостоверения­ми, перепугали всех. Что мы, спорить с ними станем?

Я поехал в штаб и застал там дежурного члена совета Сейма (или уже тогда — секретаря совета?) — Виргилиюса Чепайтиса. Начало нашего разговора я привожу по возможности дословно:

— Кто-то побывал в типографии и сорвал печатание де­сятого номера. Не знаешь, кто это: ГБ или...

— О приостановлении распорядился я.

— Как, ты?!

— Это провокация. Не время сейчас для таких номеров...

Политика — грязная штука. Обыкновенным смертным никогда не понять, в какой исторический момент следует проявлять беспримерное мужество и массовый героизм, а когда — многозначительно подмигивать или дрожать, «поджавши хвост».

В те недели мне приходилось много ездить по школам, заводам, институтам, конторам. Не знаю, как у меня полу­чилась пропагандистская работа, но времени она отняла уйму и не дала ни малейшего морального удовлетворения. Если в коллективе преобладали русские или поляки — ме­ня осыпали бранью разных степеней отборности. Если в за­ле (во дворе, в коридоре) большинство составляли литовцы, разговор был достаточно спокойный, но с известной долей восторгов и слезливой приподнятости. И то, и другое можно было себе представить, понять и оправдать. Боюсь лишь, что в те дни люди были способны воспринимать только ка­кую-то одну грань мира — и все призывы к спокойствию, ответственности и согласию пропадали даром.

21 декабря 1988 года на телевидение была приглашена группа активистов «Саюдиса» — нелитовцев. Представлял нас Витаутас Ландсбергис, который, отвечая на яростные вопросы аудитории, объяснял, что, несмотря на иноземную фамилию, он не еврей и не немец. Вопросы почти ко всем были такие:

«Кто вас уполномочил выступать от имени русских (ев­реев, татар и т.п.)?»

В записках ко мне была масса вопросов типа:

«Откуда вы? Имеются сомнения в том, что вы настоя­щий русский».

«Как может непрописанный в Литве, ничего для нее хо­рошего не сделавший Ефремов быть членом Молетского сейма?..»

Я что-то отвечал. Кем-то замечено, что уровень ответов все же зависит от уровня вопросов. Когда мы выходили из студии, одна сотрудница ТВ отозвала меня в сторону и из­винилась за телеаудиторию. Я поблагодарил и сказал, что успел привыкнуть уже ко всему.

                                                     

*    *    *

Был канун Рождества. Мне посчастливилось перевести фрагмент «Ночного рождественского гимна» для 12-го но­мера «Возрождения»:

Запела струна ожиданья,
Натянута, как тетива.
Созрела Великая Тайна,
И к ней прикоснулась Литва.
Постигнуть, услышать, вглядеться:
Там звездная тишь впереди,
И Мать прижимает Младенца
К горячей и нежной груди.

Примерно к тому же времени относится и такой текст, опубликованный в газете «Сакалас», органе группы содействия ЛДП, объединяющей издательских работников:

«Беседа учащегося 56-й вильнюсской средней школы Линаса Сесицкаса с Его Высокопреосвященством карди­налом Винцентасом Сладкявичюсом.

Вопрос. В юности Вы были атейтининком (от литов­ского слова «атейтис» — будущее; молодежная религи­озная организация — Г.Е.). Какие воспоминания свя­зывают Вас с этой организацией?

Ответ. Мои связи с атейтининками возникли очень давно, в детстве, я тогда ходил в первый класс. Тогда в Литве были четыре начальные ступени, а после них 1-й класс средней школы. В первом классе я и присоединил­ся к атейтининкам. Эта организация тогда была запре­щена и действовала нелегально. Таутининки (от литов­ского «таута» — нация; национальная партия, безраздельно правившая в Литве с 1926 по 1940 год — Г.Е.) тогда к нам относились отрицательно. Наши собрания были тайными, и, разумеется, эта таинственность придавала особую остроту всем впечатлениям. Всякое испытание совершенствует. Хорошо, что на­ши родители не слишком угождали детям. Потакающие только портят нас. Нельзя ждать от жизни благоприят­ных условий.

Вопрос. Но ведь кого-то испытания могут надло­мить?

Ответ. Если человек способен надломиться, значит, зло уже пустило в нем корни. Сами по себе трудные ус­ловия сломить человеческий дух не могут. Религия тем и драгоценна, что стремится оградить человека от нрав­ственного зла, учит бороться с ним. И тем самым позво­ляет человеку выстоять в самых ужасных условиях. Мне было шесть лет, когда умер отец. Осталось нас пятеро. Земли было мало, и она была плохая. Каждый год месяца полтора—два мы жили без хлеба. В зимнюю пору ходили в деревянных клумпах. Редкий крестьянин имел валенки или калоши. И когда я учился в Каунасе, всякое бывало.

Вопрос. Как бы Вы оценили современного молодого человека?

Ответ. На каждого приходящего человека мы смот­рим как на носителя возрождения — духовного, нацио­нального. Каждый из нас на свой лад. Каждый отлича­ется от всех и обликом, и нравом. Чем больше различий, чем явственнее они — тем здоровее и крепче нация. Любой из нас как-то влияет на окружение — один подавляет, другой духовно возвышает. Это зависит от того, что накоплено в сердце...»

Перед Рождеством и у неверующих светлее на сердце.

Я встречал этот праздник в 1988 году среди неродного народа, в зыбкое, переменчивое время, когда почти всем нам необходима опора:

За кого держаться, чтобы выжить?..
Велики следы, как черные ломти.
Хлебная тропа.
О, как поле зеленеет под слезами ливня!..
Детский крик стучится в радужное небо.
Вот и колос путеводный - светит над тропой.
Ты иди, иди бесстрашно, как слепой,
Опираясь на горбушку хлеба.

(А. Бярнотас, «По хлебной тропе»)