Г. Ефремов
Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989

Глава шестнадцатая
НОВЫЕ ГОДЫ

И слово может быть кляпом

22 декабря 1988 года республиканская «Комсомолка» напечатала мою ноябрьскую статью, отклик на «известин­ский» опус Л. Капелюшного. Она была опубликована под измененным названием и в сокращении. Хочется восстано­вить несколько мест и просто вернуться к некоторым на­блюдениям того времени.

«ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ГОРОДОВОМУ. Считаю своим долгом отозваться на статью «"Движе­ние" и стоп-акция», обнародованную в 329-м номере га­зеты «Известия» за 1988 год. Убежден, что этот матери­ал нуждается в дополнениях и комментариях...

По всей видимости, я не принадлежу «крылу неудержи­мых радикалов». Моя позиция, скорее всего, ближе к тем, кто пытался, по выражению Л. Капелюшного, «внимать голосу разума» и кого теперь «обвешивают со всех сторон ярлыками». Я не принимаю и не могу при­нять на свой счет слова корреспондента «Известий» о людях, «которые составляли гордость Движения». Хотя, как и многим, мне чрезвычайно приятна грубая лесть...

Предвидя и торопя раскол Движения, Л. Капелюшный вводит в текст многократно опробованную форму­лировку: «некоторым руководителям «Саюдиса» от­казано в народном доверии. Что же такое народ? Руководство литовского Движения за перестройку, ес­тественно, не народ: эти люди иронизируют «над тем, что каждая кухарка может управлять государством». Трудно сказать, чего желал добиться Л. Капелюшный, цитируя это читательское письмо, но вывод напрашива­ется такой: может кухарка управлять государством, и даже ничуть не хуже наших профессиональных полити­ков, руководителей партии и правительства... Вот как «убеждает» подобная цитата. Словом, руководство «Саюдиса» — не народ. Сейм, избранный учредительным съездом, — не народ. Делегаты съезда Литовского Дви­жения за перестройку, 1100 человек, никакого отноше­ния к народу не имеют. Собравшихся 23 августа 1988 го­да в парке Вингис 250 тысяч человек можно сосчитать так, что получится «до ста тысяч», — это не народ. Поч­ти 2 миллиона поставивших подписи под протестом про­тив поправок и дополнений к Конституции СССР, — это еще тоже не народ, поскольку в Литве насчитывает­ся 3,5 миллиона жителей. Это — обманутые коварным руководством «Саюдиса», вернее, его частью, отдель­ные представители общественности. Такая логика. Если следовать ей, получается: народ — это те, кто возмущен поведением лидеров Движения. А избранные в порядке единогласия в такие памятные нам затхлые, темные, стоячие годы депутаты Верховного Совета Литвы — прошу прощения, отдельные депутаты — являются единственными законными и достойными представите­лями этого высокосознательного и просвещенного наро­да. Вот именно: этим, тоскующим по прошлому, людям адресована статья, это их языком она написана, их чая­ния и привычки отражает, их прославляет и в них же призвана вселить надежду на то, что крайние проявле­ния гласности и демократии будут-таки введены в изве­стные рамки...

Но, кроме всех субъективных моментов, статья со­держит вполне конкретные передергивания и умолча­ния об очень важных событиях и явлениях... «Исте­ричные крики и оскорбления», добавлю от себя — и плевки, в первую очередь достались членам совета Сейма ЛДП, которые в знак протеста против процедур­ных нарушений покинули зал заседаний и раньше дру­гих показались на площади. Получается, что лидеры Движения организовали оплевывание самих себя! По­разительное, воистину иезуитское коварство!

И контекст, и подтекст этого сочинения создают у читателя впечатление, что лишь благодаря усилиям руководства республики — партийного и советского — народу Литвы возвращены гимн, флаг и статус литовского языка в качестве государственного. Убежден, в республике мало кто согласится с этим намеком.

Достойна внимания и скрытая, но серьезная угроза, содержащаяся в словах: «С кем завтра окажется литов­ский народ? Что он будет есть-пить (это говорится о ре­спублике с наиболее развитым аграрным сектором! — Г.Е.), на чем пахать землю, что заливать в баки машин и чем освещать улицы?» Если перевести этот внешне рито­рический вопрос на внятный человеческий язык, по­лучится вот что: мы вам покажем такой суверенитет, что все перемрете от голода и холода. В свете всего этого нам стоит озаботиться судьбой непокорной Эстонии. Пока не поздно. Сценарий укрощения строптивой республики тов. Л. Капелюшный изложил довольно четко. Спасибо и на том.

Корреспондент «Известий» с нескрываемым отвра­щением пишет о требованиях созвать новую сессию Вер­ховного Совета, о сборе подписей, об организации пике­тов и других акциях протеста, включая попытку кратко­временной остановки городского транспорта. Но что во всем этом преступного, ужасающего, невозможного? Ведь это будни свободы, самая обыкновенная обще­ственная жизнь, проявление гражданской активности. Простое, нормальное, обыкновенное — но для живого, пробудившегося, возрождающегося общества. А для большинства читателей «Известий», которые о реальной перестройке знают понаслышке и судить о ее проявлени­ях могут лишь по таким статьям, все это и впрямь пред­ставляется кошмарным сном. Именно на них сейчас воздействуют органы центральной печати, молчавшие о на­родных движениях полгода — и каких полгода! Самых трудных, самых противоречивых, когда поддержка, со­вет, напутствие были нужны, как воздух! Зато теперь все, кому только не лень, получили возможность поуп­ражняться в зубоскальстве и умении запугать мирного обывателя и раззадорить всех наших пришибеевых, вре­менно оставленных без любимой работы...

Салтыков-Щедрин обогатил нашу речь понятиями «применительно к подлости» и «апелляция к городово­му». Именно так я бы охарактеризовал тон и жанр про­изведения, созданного специальным корреспондентом газеты «Известия» Л. Капелюшным

Вильнюс, 24 ноября 1988 года.

P.S. Прошло время, в течение которого я безуспешно пытался опубликовать это послание в некоторых цент­ральных газетах. Попытки не удались, и я уверился, что мое письмо безнадежно устарело. Но вот в «Известиях», № 349, появилась новая корреспонденция Л. Капелюшного «Пророков много, а истина...». Хочу и я кое-что добавить к уже сказанному. Обвиняя Движение в самых разнообразных грехах, JI.K. словно забывает, что его критические замечания читают миллионы человек, а суммарный тираж всех русскоязычных газет ЛДП не до­стигает 30 тысяч экземпляров. И любая неточность, до­пущенная корреспондентом почтенной газеты, болью отзывается в тех, кто не равнодушен к судьбе своей ре­спублики и всей перестройки. А неточностей, мягко говоря, немало. В последней, коротенькой публикации ис­кажены две фамилии из упоминаемых пяти. И это — профессиональный уровень?»

Я привел такие пространные выдержки из той давней статьи потому, что в ней самой обильно цитируется один из образцов репортерской работы корреспондента централь­ной прессы. Причем Л. Капелюшный — далеко не самый безнадежный центрист, и многие его публикации написа­ны добротно и толково. Но... Ещё очень долго сказывалось общее отношение к прессе не как к собирателю и поставщику ин­формации, а как к ее хранителю и скупому, всезнающему дозировщику. Печать у нас — род кляпа, ко­торым можно запечатать рты миллионам и даже десяткам миллионов поголовно грамотных сограждан.

Фильтрующая роль прессы — когда мы отвыкнем от нее, не забывая о том, что возможно и такое ис­пользование печатной машины!

Все эти недели и месяцы я получал письма. По боль­шей части — проклинающие. Если письмо было по-литов­ски, то и проклятия звучали мягко, даже вежливо, вот так, например: «...Человек, родившийся в Москве и не нашедший в ней для себя места, ищет убежища на чужбине. Так обычно ведут себя те, кто в чем-то провинился перед советской властью. И у нас в Литве подобных демагогов и политических авантюристов достаточно. Советую вам как можно скорее возвращаться в свою Москву, потому что в Москве больше проблем, чем в Литве, наводите там порядок. Центральная печать справедливо отклонила вашу писанину. Прямо говоря, республиканская «Ком­сомольская правда» превращена в мусорную свалку...»

Самое мягкое из писем, написанных по-русски, я все равно вынужден приводить в отрывках: «Мы давно следим за вашими выступлениями и дея­тельностью в «Саюдисе». Еще во время съезда мы дума­ли: как этот человек оказался там?.. Западным буржуаз­ным деятелям всех степеней еще надо учиться так гадить с трибуны!.. Ведь с вами рядом сидел Ландсбергис, кото­рый прямо сказал: «Мы боремся за выдвижение членов Сейма в Верховный Совет...» Ясно всем, что у «Саюдиса» все готово для взятия власти, замены Советов на Сейм. Кстати, большинство читателей «Известий», как и боль­шинство советских людей, смотрят на вашу возню, как и подобает советским людям. Мне приходится много ез­дить по Союзу, и я знаю о настроении людей... Безуслов­но, вам придется отвечать за смуту. Не пора ли охладить горячие головы, которые сеют межнациональный раз­дор, натравливают одни национальности на другие, сту­чат в грудь: «Я литовец! Говори со мной по-литовски!..» Не знаю, как вы думаете о такой демократии? Я сам из национальных меньшинств Союза Советских Социали­стических Республик, когда усиленно овладевал рус­ским языком, никогда не думал, что будет такое гонение на русский язык! Волею судьбы я оказался в Литовской ССР, научился бегло разговаривать по-литовски, но когда меня заставляют говорить по-литовски, то сразу же приходит отвращение не только к языку. Потому что знаю, как советский народ поднял Литву из отсталости. А среди вас нет рабочих и крестьян, на которых опирался Ленин... Нужно не только русскую фамилию носить, но и мыслить. Вам как литератору это должно быть понят­но, если вы литератор. С неуважением (...)»

Были не только ругательные письма. Перед самым Но­вым годом пришло такое:

«...Очень многое русские, к большому сожалению, не понимают стремления литовцев, а некоторые настро­ены просто непримиримо. Мне стыдно за свой народ. Мне хочется, чтобы восторжествовала справедливость. Литовский народ имеет полное право быть свободным... Если лидеры «Саюдиса» не боятся говорить, писать, вы­ступать на митингах и по телевидению, т.е. первыми подставлять себя под удар, ибо, наверное, никто не иск­лючает возможности поворота к террору, — то и нам не стоит прятаться по пещерам в ожидании победителей. Я тоже хочу принять участие в освободительном движении Литвы. Сколько смогу. Ради тех, кто не вернулся из Си­бири, ради своих детей. Я не хочу, чтобы они прожили жизнь в таком же странном мире, что и я. В мире, где вместо здравого смысла — догмы, где моего ребенка мо­гут послать на смерть как пушечное мясо, а мне останет­ся только точить слезы. Я так не хочу и не буду...

Если у вашей редакции будет время и желание, мож­но послушать мою мать. Их раскулачили в 29-м. Не знаю, по какой причине в тот день с ними не было роди­телей, но детей отправили, самому старшему было 16, маме — 12, маленькому — года 2—3. Он орал так, что старожилы деревни Гонохово Алтайского края до сих пор помнят. Одна сестра умерла от голода в возрасте 9 лет. Мой дед Криворотов Иван Иванович сгинул в за­стенках уже после ссылки, вернее, во время. Говорят, две баржи этих несчастных просто затопили в Оби... Ли­товцы хотят назвать всех по именам — и жертв, и пала­чей. Пусть помянут и моего деда. Он был крестьянин, кончил всего 4 класса, но школа, которую он построил там, на Оби, простояла до недавнего времени памятни­ком ему. Я ненавижу насилие. Я не прощаю большеви­кам, не могу. Я не хочу, чтобы их развешивали на фонарях вдоль дорог, я только хочу, чтобы их назвали по име­нам и занесли на все века в черную книгу позора. Я считаю победу партии Ленина самой большой трагедией России. Мне, как и миллионам других, хочется понять этот кошмар насилия. Как сделать, чтобы этого больше никогда не было?.. Желаю успехов Вам лично и всем, кто выпускает газеты «Саюдиса». Сейчас это наш духовный хлеб, без них мы не выживем...

Забегаева Елена Николаевна, Клайпеда».

Приведенный отрывок из письма я собирался напечатать в первом номере «Согласия», но не получилось. Первый но­мер запоздал на две недели, искали бумагу, уламывали ди­ректора типографии.

Я вынянчивал первый номер бережнее, чем собственно­го ребенка. И когда он наконец-то вышел (была середина января 1989-го), я от счастья ходил, как ошалелый. Очень много в этом первом номере было моего: и передовая, и от­кровения Уоки, и перевод поразительной по силе статьи Томаса Венцловы «Русские и литовцы», и ставшее знаме­нитым «МЕНЮ» из цековского буфета, которое удалось вы­царапать у одного делегата партконференции...

Увы, радость была не слишком долгой. Люба Черная, взявшая в свои руки руководство производственным про­цессом (она же, кстати, придумала оформление; повто­рюсь, что ей стоило бы направить все силы если не в одно, а хотя бы три русла, но не триста тридцать три... Ее отчаянность удивительным образом сочеталась с осторожностью, дохо­дящей до трусости, которую подобные люди именуют осмотрительностью: предложенный мной девиз «ЗА НАШУ И ВАШУ СВОБОДУ!» не сразу показался ей заслуживающим внимания — обстановка была недостаточно ясной), вер­стая номер, сократила лучший материал — статью Венцло­вы. Мне же потом пришлось объясняться с Томасом по это­му поводу. Люба — человек замечательных талантов, но ею владеет оголтелость, способная любое обновление пре­вратить в обнагление. Убежден, что идея согласия была от нее чрезвычайно далека. Но — судьба подбросила «Согла­сие», с которым был связан я, посему следовало пристру­нить или отстранить меня. Признаюсь, я не очень сопротив­лялся. Победа могла означать отстранение и унижение Лю­бови Черной — после этого я бы все равно вести газету не мог. Не судьба, как это ни прискорбно. Умение пересту­пить — вот чего не хватало многим из нас, доморощенных издателей образца 1989 года. Этого умения у многих более поздних возрожденцев — хоть отбавляй.

Материала по «Согласию» скопилось сразу на пять-шесть номеров. После долгих, изнуряющих, унизительных препирательств во второй номер — из предложенного мной, основателем газеты, — пошел материал «Жить не по лжи», посвященный 70-летию А. Солженицына (с изумительной фотографией работы Э. Гладкова, чья фамилия ис­чезла с газетной полосы; мы были вторыми в СССР, кто дал после длительного молчания материал о Солженицыне; пришлось тягаться с цензурой, которая долго советовалась с Москвой, а можно ли... но о цензуре ниже), некролог Ю. Даниэля, тоже с фотографией и тоже замечательной (тут мы были просто первыми — так внятно откликнуться на смерть Юлия Марковича не успел или не захотел никто), наконец — то самое письмо Елены Забегаевой, которое я только что цитировал.

Мне пришлось на пять дней съездить в Москву, и, когда я вернулся, мне стало не по себе: опять смысловые сокраще­ния в подборке цитат из А. Солженицына (воистину: кем нужно считать себя, чтобы со спокойным сердцем сокра­щать Солженицына и Томаса Венцлову!) и значительные исправления в письме, адресованном мне. Е. Забегаева по­зволила процитировать письмо, но не править его!

Это было началом нашей схватки, успех в которой был заведомо не на моей стороне. Мне приходилось разры­ваться между своим районом, независимой читальней, ко­торую я к тому времени открыл в помещении библиотеки Дворца культуры профсоюзов, рассылкой газет и листовок почти в 40 пунктов Европы и Америки, помощью москов­ским, ленинградским, белорусским издателям независи­мой литературы, работой в совете и Сейме, выступлениями в городе и республике... Конечно, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Но мои возможности делать свою газету жестко, как это делал и делает, скажем, Озолас, были несоизмеримо меньше. По множеству назван­ных и неназванных причин...

Уже к концу января мы едва переносили друг друга. Ос­лабило общую напряженность снятие цензурного контро­ля с изданий ЛДП. Цензура из превентивной стала нор­мальной, обыкновенной, правовой... Этому событию пред­шествовала встреча, о которой писало «Возрождение», № 3 за 1989 год:

«11 января редакция встретилась с начальником Главного управления по охране государственных тайн в печати А. Бразайтисом, его заместителем Я. Ракаускене и заведующим отделом А. Ненортавичюсом и была информирована о том, чего действительно не следует печатать. Получив список секретов, мы обещаем не обнародовать государственных тайн. Если же мнения Главного управления и наше по поводу действительной секретности той или иной информации не совпадут, мы оставляем за собой право на «белые пятна».

Я предложил во второй номер свое стихотворение, кото­рое было с усмешкой отвергнуто: «Получа­ется, что мы поджигатели войны!»

В этой книге я могу беспрепятственно цитировать само­го себя. Вот это стихотворение:

Ты человек. Ты вправе
сгореть или согреть,
но почему ты жаждешь
убить и умереть?

Ты говоришь: «Да сгинет
неправедная власть!»—
смири себя, не требуй,
чтоб снова кровь лилась.

Все было — боль, и гордость,
и злые времена.
Кому нужна победа,
тому мила война.