Г. Ефремов
Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989

Глава восемнадцатая
СНЕЖНЫЙ ХРАМ

Не кощунствуй, если не веруешь

16 февраля. Вспомним, что мы нашли в главе «Тусклое утро». И сравним, и отметим, что прошел только год. Но это был действительно новый год.

«Возрождение», 24 февраля 1989 года, № 8 (21):

«КАУНАС: 15—16 ФЕВРАЛЯ. Внеочередная сессия Сейма Литовского Движения за перестройку открылась с опозданием на 35 минут, по­скольку к сроку не успели вернуться автобусы с Верхне-шанчайского кладбища, где собравшиеся почтили па­мять добровольцев — создателей и защитников незави­симой Литвы.

Колонна машин останавливается перед каунасским музыкальным театром...

В оркестровой яме — журналисты, в партере — Сейм, на балконах — почетные гости. Торжественная часть. Зал стоя поет «Литва доро­гая». Актер В. Валашинас зачитывает текст Акта о независимости от 16 февраля 1918 года. Звучит песня Ю. Зауэрвейнаса «Мы литвинами рождены». Собравшиеся ис­полняют государственный гимн.

Председатель совета Сейма ЛДП Витаутас Ландс­бергис объявляет сессию открытой. Минутой молчания собравшиеся почтили память Ромаса Каланты (совер­шившего в мае 1972 г. самосожжение в сквере против каунасского музыкального театра. — Г.Е.).

Большинство ораторов так или иначе анализировали возможности обретения свободы для Литвы и ее народа».

Выдержки из отдельных выступлений:

«Раймондас Бартусявичюс: В случае отделения от СССР мы вправе рассчитывать на безвозмездную по­мощь Запада... Наше желание самоопределиться под­держит М. Горбачев, который уже сейчас вынужден ре­шать вопрос об оккупационном статусе Литвы.

Казимерас Мотека: Народный Сейм 1940 года не от­ражал мнения литовцев... Мы обязаны проснуться, не просто пробудиться, но и энергично двигаться по пути к освобождению.

Казимерас Антанавичюс: В сравнении с лидерами возрождения 1918 года нам не хватает решительности. Мы располагаем огромной властью и... ждем, просим по­зволения. А самостоятельность не выпрашивают!

Арвидас Юозайтис: Перед нами стоит самая важная и самая благодарная задача — восстановление госу­дарства.

Альфредас Смайлис: Только мы сами в состоянии одолеть все преграды. ООН равнодушно следит за борь­бой сикхов, ирландских католиков, тибетцев и других народов за независимость.

Полночь. Председательствующий Ромуальдас Озолас предлагает отметить наступление даты 16 февраля. Сейм стоя скандирует: «Будь свободна, Литва!»

Альгис Климайтис (секретарь Балтийской интерг­руппы Европарламента): Кризис сверхдержавы грозит миру серьезной опасностью. Последняя резолюция Ев­ропарламента по прибалтийскому вопросу — это мак­симум, ибо Европа страшится нестабильности (в зале шум, на балконах свист, хлопки)... Увы, сроки давно­сти существуют и в международном праве. Не думайте, что Запад с удовлетворением будет взирать на бурлящую Литву... Некоторые сторонники независимости мыслят узко.

Антанас Терляцкас (Лига свободы Литвы): Идея не­зависимости Литвы — самая популярная идея в народе! (Зал скандирует: «Свобода, свобода, свобода!»)

Час ночи. В. Ландсбергис оглашает проект Деклара­ции внеочередной сессии Сейма ЛДП. Возникает дискуссия — включать ли в текст Декла­рации утверждение, что «Саюдис» будет добиваться не только экономической, культурной, правовой, но и политической самостоятельности. После выступлений представителей Литовской демократической партии, членов Сейма ЛДП Артураса Скучаса и Пятраса Вайтекунаса решено поставить вопрос на голосование. Абсо­лютным большинством голосов в Декларацию включа­ется соответствующий пункт.

Сессия завершается в два часа ночи. По соседству, в здании кукольного театра, созывается пресс-конферен­ция. На вопрос «Как соотносится декларация с програм­мой ЛДП?» следует ответ К. Мотеки: «В Декларации за­фиксировано стремление к политической независимо­сти. Оно не противоречит программе «Саюдиса», поскольку таковая содержит положение о стремлении к государственному суверенитету».

Я рано уехал из Каунаса, и текст Декларации обсуждал­ся и утверждался без меня. Я не смог и трех часов высидеть в «приподнятой обстановке» внеочередной сессии. Меня во­обще огорчает и настораживает стремление к помпезности, к выдавливанию патетической слезы из простодушного обывателя. Вспоминается, как А. Каушпедас советовал проводить заседания Сейма (ему вторил А. Чекуолис): ве­дущие собрание должны быть облачены в старинные одеж­ды, председатель шествует с посохом, открытие происходит под звуки свирелей и фанфар... Когда я пытался подтруни­вать над этой особенностью, люди всерьез обижались, за­щищая эту роскошную сентиментальность как националь­ное достояние: литовцу так понятнее! Один знаток даже сказал: таковы проявления нашего исконного пантеизма! Не берусь решать. Мне подобная ритуальность представля­ется использованием запрещенных приемов. К моему со­жалению, эта сторона пропагандистской работы ЛДП на­шла поклонников и в парламенте республики, и в других высоких инстанциях. Особенно веско обозначились эти проявления в проекте Закона о гражданстве и в самом За­коне (см. Приложения). 12 октября 1989 года я напечатал в местной «Комсомолке» письмо протеста, где были и такие строки:

«...Театрализация государственной, общественной, частной жизни сама по себе является признаком нераз­витости, пережитком недалекого бесславного прошлого. Придание всякого рода обрядам законополагающей ро­ли есть проявление идейного ханжества и чванства. Введение в обиход обязательной для граждан Литвы присяги будет, на мой взгляд, неспровоцированным вторжением в частную жизнь. Попытки усложнить осу­ществление гражданского права — это проявление не­достаточной цивилизованности, недоверия к человеку и его нравственному чувству. За постыдными примерами подобного рода далеко ходить не надо. Когда в 1987 году происходило массовое освобождение политзаключен­ных, администрация лагерей предлагала амнистируе­мым подписывать обязательство «не нарушать впредь советских законов». Наиболее достойные и стойкие от­казывались давать такую присягу — честь для них была и осталась дороже свободы...

Главное же, по-моему, в том, что произнесение при­сяги есть не что иное, как святотатство. Безнравственно подвергать национальное чувство литовца (и нелитовца тоже) столь грубому унижению — вынуждать его при­людно клясться в том, что и так естественно для всякого полноценного человека. Сокровенное, самое драгоцен­ное, выраженное в обязательной для всех штампован­ной формуле теряет качество высшей тайны, которую несет в себе человек. Странно, что в Литве, где так силь­ны религиозные традиции, об этом приходится напоми­нать...»

Грандиозный митинг 16 февраля 1989 года на Кафед­ральной площади в Вильнюсе тоже вылился в коллективное произнесение присяги... Повременю чуть-чуть с описанием этого фантастического действа, расскажу о его предысто­рии, как я ее видел.

*   *   *

Перед празднованием Дня независимости в Литву пона­ехало множество репортеров. В их числе — Бернар Гетта, корреспондент газеты «МОНД», мой знакомый. Он попро­сил найти для него переводчика, хорошо знающего фран­цузский язык. Это удалось устроить. Вечер 14-го и весь день 15 февраля мы провели вместе. Радушный и целеустрем­ленный Бернар буквально впивался в каждого собеседника, добывая из него не какие-то мелочные подробности, но ту суть, которой обладал и дорожил очередной интервьюируе­мый и которую вовсе не желал раскрывать. Мне врезался в память разговор с Озоласом на втором этаже издательства «Минтис». Беседа текла вполне мирно, Бернар довольно лениво записывал в блокнот какие-то фамилии, даты, сужде­ния. И вдруг он спросил:

— Вы член коммунистической партии?

— Да, — ответил Озолас.

— Я мог бы догадаться, — рассмеялся Бернар, — вряд ли беспартийному в старые времена доверили бы такой ка­бинет... Могу я узнать, зачем Вы вступили в партию, если отбросить естественные причины — честолюбие и т.д.?

—  Не знаю, насколько хорошо Вы себе представляете положение интеллигента в старые времена. Не было иного пути реализовать свои гражданские потенции.

—  Но почему Вы сейчас состоите в партии, с которой вас как философа, насколько я представляю, не связывает ничего?

— Партия в настоящее время сохраняет определенную структурную жесткость. Нет иного политического меха­низма, способного принять на себя всю тяжесть государственной машины...

— Как, а «Саюдис»?

— «Саюдис» — это партия партий. В идеале это заро­дыш всей политической жизни будущей Литвы. На его ос­нове будут созданы, разовьются и отпочкуются отдельные политические организации. Пока же это общественный со­юз, весьма неоднородный и все-таки недостаточно сплочен­ный для неотложного решения столь ответственной исторической задачи.

— Трудно со стороны судить, но у меня, — заметил Гетта, — сложилось ощущение, что «Саюдис» достаточно сплочен и однороден. Вообще политическая картина в Лит­ве удивительна тем, что в ней четко и ярко прописаны центр и правая сторона, но совершенно незаметны левые силы. Однако, если я правильно понял, Вы связаны с партией, идеологически абсолютно Вам чуждой, по соображе­ниям чисто прагматическим? Наступит день, когда она пе­рестанет быть Вам нужна, и Вы покинете ее?..

— Не хотелось бы отвечать на вопрос, таким образом по­ставленный. Партия — не отечество, не мать и не жена. Вы мне как будто заранее инкриминируете некую измену, а измена с моральной точки зрения всегда позорна. Тут же дело в другом — переход из партии в партию, уход из партии — вещи допустимые и довольно частые. Пример — Черчилль. Человек меняется, меняются убеждения, меня­ются способы защиты этих убеждений.

— Я не состою ни в какой партии, — ответил Гетта, — но Ваш подход мне кажется не совсем корректным...

Бернар по-европейски мягко завершил этот разговор.

*  *  *

Уже смеркалось. На площади волновалась необозримая толпа. С утра день был мокрый и зябкий, а к вечеру подмо­розило, стало просто холодно. Частицы влаги, переполняю­щие воздух, стали более зримы и осязаемы. Пространство над головами многих десятков тысяч людей было исполосо­вано лучами прожекторов, и в этом плотном свете переме­щались и реяли сгустки голубоватого пара.

Мы стояли на возвышении, как на плахе перед публич­ной казнью. Многих била дрожь — и от волнения, и от оз­ноба. Некоторые спокойно пили кофе из термоса, курили, переговаривались.

После открытия митинга была оглашена принятая ночью декларация.

«ДЕКЛАРАЦИЯ СЕЙМА ЛИТОВСКОГО ДВИЖЕНИЯ ЗА ПЕРЕСТРОЙКУ

16 февраля 1918 г. Акт независимости Литвы выра­зил стремление литовского народа создать демократиче­ское государство. Защищенная в боях за независимость Литовская Республика была признана в международном масштабе и стала членом Лиги Наций. Хотя Германия и СССР в 1939—1940 гг. ультимативным принуждением и по обоюдному сговору аннексировали Литовское госу­дарство, юридическое международное признание неза­висимости Литвы остается в силе.

Литовский народ не смирился с утратой суверенного государства, разными способами сопротивлялся гитле­ровскому и сталинскому геноциду и проявлениям великодержавного колониализма. Литовское Движение за перестройку выражает волю народа мирным путем восстановить свои права, жить независимо от любого дик­тата.

Полагаясь на провозглашенное высшим руководст­вом СССР новое политическое мышление и подчеркну­тое М.С. Горбачевым в речи на Генеральной Ассамблее ООН 7 декабря 1988 г. право народов на самоопределе­ние, «Саюдис» будет идти по пути к правовой, политиче­ской, экономической и культурной самостоятельности Литвы, к ее государственному суверенитету, не ограни­чиваясь частичными достижениями. Цель ЛДП — бо­роться против упадка и вырождения, закладывать новый фундамент благополучия Литвы, создавать условия для свободного и демократичного самоопределения народа.

«Саюдис» выступает за социальную справедливость, человечность и демократию, за культурную автономию национальных меньшинств в Литовском государстве, за традиционный для него статус нейтралитета в демили­таризованной зоне Европы, за общепризнанные права человека и гражданина, из которых вытекает и общее право граждан Литвы: независимо выбирать и развивать свои формы государственной жизни.

ЛДП призывает все патриотические силы обще­ственности Литвы объединяться для возрождения и раз­вития Родины.

16 февраля 1989 г.»

Слушая этот выспренний текст, я поежился. Блок пи­сал, что стихи в большом количестве — вещь невыносимая. Также невыносимы и правильные, чистые слова, когда они имеются в избыточном числе, когда их концентрация чрез­мерна. Хорошо, что ЛДП «выступает за справедливость». Но есть или была ли на свете личность, партия, страна, ко­торая бы откровенно заявила: я выступаю за социальную несправедливость! Следовало бы, по всей видимости, пре­амбулу всех политических документов (воззваний, обра­щений, петиций) начинать одинаково: «Поскольку мы яв­ляемся представителями прогрессивного человечества и стоим за справедливость, в отличие от наших оппонентов, которые не в пример глупее, нечистоплотнее и безответст­веннее...» Эффект был бы тот же.

Кроме того, декларация была обращена ко всем патрио­тическим силам, а я был, скорее, «антипатриотической сла­бостью». Но — впереди было мое выступление. Меня проси­ли, и я сам хотел высказаться. Надо было ждать.

На трибуну взбежал Бернар Гетта и стал шептать мне на ухо:

— Вы все посходили с ума! Можно подумать, что все эти тысячи людей обезумели! Вы искренне верите, что свобода так близко? Вы так скоро забыли, где вы и когда вы?!..

Плечо к плечу со мной стоял Пятрас Цидзикас. Он рас­слышал тираду Бернара и, печально улыбнувшись, сказал:

— Эти тысячи людей год назад стояли на той же площа­ди и кричали: «Позор провокаторам!..» На месте руководи­телей ЛДП я бы не открывал столько групп содействия, а созывал желающих посещать кружки повышения право­вых знаний: как себя вести во время ареста, обыска, очной ставки. Повернись все вспять, от всех этих толп останется жалкая хельсинкская группка, и вот ей-то как раз приго­дятся правовые знания.

Бернар испугано посмотрел на меня, но я уже шел к микрофону.

«Сейчас мы многое делаем впервые. Люди моего поко­ления впервые получают возможность и право вольно и открыто радоваться в этот день. Этот день вправду удивителен и уникален. Мы начинаем понимать, как стре­мительно, как трудно все меняется вокруг нас и внутри нас. Какими мы были год назад? Какими и где мы будем через год? Может быть, устанем от всех событий и ре­шим, что свобода и ответственность слишком дорого нам стоят? А может статься, мы станем терпимее к тем, кто не умеет, не может, не хочет постичь такие обыкновен­ные слова, как «справедливость», «достоинство», «ви­на»? Почти все уже зависит и будет зависеть от нас са­мих. Сколько доброты, упорства, понимания есть в нас — столько счастья будет в Литве, настолько станет счастливее отчизна и человечество, настолько приспособленнее для жизни станет наше грозовое время. И еще я хочу несколько слов сказать по-русски.

Люди! Много боли, горечи, подозрительности нако­пилось в наших сердцах. Так неужели единственное средство избавления от настороженности и злобы — это выплеснуть их в мир? Отяготить ими соседа, современника, наконец, собственного ребенка? Может быть, все-таки разумнее и достойнее будет присмотреться к себе и попробовать сперва очиститься самим? На нас глядят наши деды и наши дети — неужели мы позволим нена­висти и раздражению одолеть нас? Сильный не опустит­ся до потасовки, мудрый не унизится до перепалки. К нам относятся так, как мы того заслуживаем. Возблаго­дарим же судьбу за все ее дары и удары10. И поздравим литовцев с таким долгожданным праздником, с этим не­правдоподобным, ярким и долгим днем — Днем незави­симости, возрождения, пробуждения. Я уверен, только от независимого, свободного, распрямившегося челове­ка, народа, государства мы вправе требовать проявле­ний высшей справедливости, доброты и сознательности. Самое великое счастье на свете — свобода.

Сегодня мы уже почти свободны. Почти. Когда и ес­ли мы станем действительно свободными — мы уже бу­дем не какой-либо группой, партией или толпой, — мы все будем наконец-то людьми.

Еще раз поздравляю всех нас! За нашу и вашу свободу!»

Заметного воодушевления моя речь не вызвала. Как го­ворят в таких случаях актеры, «спектакль был замечате­лен, но публика провалилась»...

Чепайтис стал оглашать текст присяги на верность ли­товской свободе. Надо было поднять правую руку и повто­рять клочки текста за массовиком, как будто мы все оказались в убогом профкомовском пансионате. Я ушел с митин­га, побродил еще с час по умолкшему городу и пошел домой, если домом было можно назвать мое очередное жилище.

*   *   *

Уже позднее, в октябре, я прочитал верные слова: «Социальная психология свидетельствует: человек, желающий влиять на массу, не нуждается ни в какой логической оценке своих аргументов. Он должен рисовать ярчайшие картины, преувеличивать и повторять одно и то же. Ибо никогда еще чувство не было побеждено ра­зумом. Толпа верит не тому, кто обладает самой точной информацией, но тому, кто поддерживает большинство в его заблуждениях, кто говорит то, что хотят услышать. В глазах толпы умнее всех выгладит, кажется, тот, кто «додумался» до известного едва ли не каждому в этой толпе. И напротив — вмиг потеряет доверие всякий, кто позволит себе доказывать массе, будто она что-то невер­но понимает» (Альберт Плутник, «Все как один, или Человек в толпе». — «Известия», 1989, № 288).

В конце февраля я получил очередное разоблачи­тельное послание: «Ну што предатель русского народа. Конец скоро вашему саюдису. Ваш промах в том што ре­шили революцию совершить без других национальностей. Если-бы вовлекли русских то ваши дела были бы лучше. Единство показало на митинге свою силу Сто тысяч а надо будет и двести тысяч соберется весь Вильнюсский край А такие как Евдокимов (артист Русского драматического те­атра, в то время его художественный руководитель. — Г.Е.) и Ефремов которые чистят ботинки Лансбергису, у которо­го отец был Гитлеру друг. Народ скоро поймет за кем он пошол. Вам надо вернуть деньги народу у которого вы украли как гробители. Мы их вам не давали. Скоро опять наступит дружба литовского и русского народа. За дружбу! Буржуев саюдиса всех вон из Литвы. За единый советский Союз!»

Весна началась успехом: 16 марта Литовское Движение за перестройку было официально зарегистрировано Прези­диумом Верховного Совета Литовской ССР, официально утвержден его устав (см. Приложения).

Еще одна весна.

А я понял: ухожу.

У меня будет возможность подробнее объяснить мой уход, а здесь я просто процитирую стихотворение Майрониса:

...Избави нас от лиходея,
Сдирающего с жертвы шкуру.
И да минует нас идея
Любой порядок рушить сдуру!
О добрых господах мой страх:
На четырех дрожат ветрах.
А молодежь нетерпелива:
Свободу ей подай - и пива!..
Избави от ученой гнили,
От тех, кто - грамотен не слишком -
Неосторожно возомнили,
Что тесно в мире их мыслишкам!
Во тьме кромешной ловят блох;
Пускай незрим единый Бог, -
Из нечистот божков налепят.
Предав тисненью жалкий лепет.
Избавь от разных декадентов,
В приспособленчестве ретивых,
И от политиков-студентов,
Всегда в ученье нерадивых.
Я так молил бы целый год...
Но разевать без пользы рот
Мне кажется весьма нелепо, -
Засим я умолкаю, небо!..

(Майронис, «Избави, Господи», 1909)


10 «Дары и удары» попали сюда из книги А. Белинкова «Юрий Олеша».