Г. Ефремов
Не совсем стихи

МЫ ЛЮДИ ДРУГ ДРУГУ
Литва: будни свободы 1988-1989

Глава вторая
СКОРО ВЕСНА

Неграмотные вынуждены диктовать

Несколько лет мне посчастливилось работать над пере­водом книги стихотворений Витаутаса Бложе. Сборник этот вышел в 1987 году в вильнюсском издательстве «Вага» («Борозда») под названием «ЛЮДИ». Витаутас, сама судь­ба которого, а в особенности юность, подошла бы в качестве сюжета для многопланового, разветвлённого, психологического романа, наиболее значительную часть жизни провел во времени, когда диктовали неграмотные. . Поэтому в свет пробивались лишь немногие и далеко не самые значитель­ные его стихотворения и поэмы. Как иногда бывает, он ока­зал огромное влияние на литературу, не заслужив подоба­ющего читательского признания. В русской литературе по­следних десятилетий такая же учесть постигла Николая Глазкова. Я хочу целиком привести стихотворение В. Бло­же «ДАЛЕКО ДО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ» — как образцовый по точности и глубине документ литовской культуры, исто­рии, трагедии.

Человек стоял у сарая:
поднятый воротник тулупа, спина подставлена ветру.
Увидел дровни, въезжающие во двор,
и отошел за поленницу.
В санях бородатые люди вздымали мушкеты:
— Мы от великого князя. Что прячешься? Нас боишься?
Человек по-настоящему испугался.
— Полезай в сани.
Он в испуге смотрел, как дремлет изба
и колышутся на опушке неба черные вишни.
Вот будет радость князю.
Отъехав немного, один говорит:
— Беги... Только оставь тулуп. Чтобы потом не латать.
Ноги вязли в снегу.
Расширив рот, он захлебывал воздух,
пропахший веками.

Из саней дали несколько выстрелов.
Человек на бегу согнулся.
Сделал еще два шага.
Упал на колени.
Голову уронил.
«Как же так?»

«Еще так далеко до великого князя».

В этом стихотворении — все: и зимнее сонное прозяба­ние человека и народа, когда дремлет даже дом; и о вишнях, белых и теплых весной, зеленых и густо-красных от ягод летом, о вишенных ветках нельзя сказать ничего, кроме то­го, что они — черные на опушке неба; и одиночество кре­стьянина, подставляющего ветру спину, вечная незащи­щенность жизни; неизменный страх перед властью и вос­торг перед ней же; и самоуверенность силы, которая не нуждается ни в каких оправданиях и объяснениях, ибо она всегда права («Беги... Только оставь тулуп. Чтобы потом не латать».); и слепая убежденность даже самого затравлен­ного существа, что без повода, без вины, без высочайшего соизволения (без великого князя) никого нельзя убивать и преследовать. Это — спасительная и для жертв, и для пала­чей черта человеческой природы: искать и находить смысл во всем и спасаться этой мнимой осмысленностью «естест­венного отбора». Другой литовский поэт, Альбинас Бярнотас, сказал, что «...мир несовершенный — безупречен: и умирая, верим, что бессмертны». Я еще вернусь к стихотво­рению, из которого взяты эти строки. А в повествовании о «великом князе» господствует морозный воздух, «пропах­ший веками». Этот вековечный воздух, питающий и пыта­ющий все поколения, наподобие материнского молока растворивший в себе горечь и правду, выражаемую послови­цей «до Бога высоко, до царя (до великого князя) далеко». Тут побеждает сила отчаяния: нас никто не защитит, не ук­роет, кроме нас самих.

Мои уехавшие друзья осознавали правоту этой силы. Она — литовка на все сто процентов — перед отъездом в Палестину с благодарностью приняла от меня книжку Витаутаса Бложе «ЛЮДИ». В этой книге удельный вес вины необычайно высок, и, как правило, тема вины и покаяния коренится в библейской почве, а ветвится в ли­товском небе, переплетаясь с немыслимым сюжетом еврей­ской судьбы. Книги Бложе, вообще литовская поэзия — это энциклопедия сострадания, не изучив которую, пусть бег­ло, нечего даже пробовать что-либо понять в литовской судьбе. Понимание, одухотворение собственной безмерной вины умаляет гордыню — личную и национальную, — учит смирению и доброте.

Приведу лишь несколько выдержек из статьи Томаса Венцловы «Евреи и литовцы». Лучшего примера тому, что на самом деле долж­на являть собой национальная гордость, я не знаю.

«Во время войны сотни тысяч человек погибли в Паняряйском лесу под Вильнюсом, в казематах IX форта близ Каунаса, в вильнюсском и вилиямпольском гетто, в литовских местечках. Их истребляли не только не­мцы, но и литовцы. Многие были убиты в первые дни войны, когда немцы уже вступили в Литву, но еще не полностью овладели ею. Тогда произошли каунасские погромы, о которых сохранилось много свидетельств. Принято считать, что 25—26 июня 1941 года в Каунасе погибло 3800 евреев. Несколько сотен из них приняли смерть в гараже на проспекте Витовта.

Я не видел резни. В детстве, а также в юности я сотни раз проходил мимо гаража, что напротив город­ского кладбища, и не задумывался о его истории. А все-таки она связана со мной. Евреев убивали литовцы, а я литовец. Евреев убивали в Каунасе, а Каунас — мой го­род, я знаю каждый его дом, каждое дерево на Лайсвес аллее, знаю его пропыленные сады, его тесные киноте­атры.

Случившееся в первые военные дни было ката­строфой для евреев, но еще большая катастрофа постиг­ла литовцев.

Как понять то, что было? Когда речь идет о смерти и несмываемой вине, почти всегда можно предложить уйму объяснений, но, так или иначе, цена им всем грош.

Кто знаком с мерзостным бытовым антисеми­тизмом, которым уже заражены многие литовцы (я со­лгал бы, сказав, что всегда обладал против него иммуни­тетом), относятся к нему почти как к явлению природы, пусть неприятному, но неискоренимому…

За их гибелью наблюдала толпа зевак. Многие в этой толпе считали себя христианами. Им в голову не пришло, что они оскорбляют не только Христа, но и великого князя Ви­товта, именем которого назван проспект, — правда, спустя недолгое время ставший проспектом Ленина…

Можно сказать, что антисемитизм в Литве все-таки был... Он был, но относились к нему, как подобает в цивилизованном обществе, т.е. как к заблуждению и греху. В эпоху распада Литовского государства и в годы царской оккупации дела пошли все хуже и хуже. Возник стереотип еврея-корчмаря, старьевщика, алчного ме­щанина. Литовский селянин взирал на еврея добродуш­но, но с некоторым презрением, еврей, надо полагать, отвечал примерно тем же. Они были экономически спа­яны, они просто не могли обойтись друг без друга; слу­чалось, приятельствовали, но взаимная отчужденность была куда более стойкой.

В Литве не было погромов ни в конце XIX века, ни в 1905 году. Многие евреи сложили головы в борьбе за независимость Литвы. Демократическое литовское правительство в двадцатых годах нашего века разрешило вопрос еврейской автономии так удачно, как, пожалуй, никто в Европе. На фоне восточноевропейских привы­чек и предрассудков это равносильно чуду. Чуду не была суждена долгая жизнь, как и самой литовской демокра­тии; но культурная автономия продержалась до конца. Были школы на языках иврит и идиш; кто хотел, от­правлял детей в школы с другим языком обучения. Существовала литовская гимназия для евреев, в которой работал мой отец.

Силен ли был антисемитизм? Он нередко ощу­тим в литовском фольклоре, встречается и в литовской литературе. Как правило, это незамысловатое подтру­нивание над «странностями» незнакомой культуры или недоверие к еврею-торгашу. Попадались и отпетые черносотенцы: литовский священник Пранайтис сыграл весьма незавидную роль в деле Бейлиса…

Все-таки, невзирая на многовековой опыт обще­ния, литовцы и евреи жили практически каждый в сво­ем, достаточно изолированном мире. Еврейская об­щина воспринималась как экзотическое вкрапление, не имеющее с нами сильной духовной связи. Безусловно, это было тяжелой ошибкой. Евреи так же мало знали о литовской традиции и культуре. Поддавшиеся ассими­ляции начинали говорить по-русски, иногда по-немец­ки. Два национальных возрождения — литовское и ев­рейское — происходили одновременно и в соседстве, но как бы в разных измерениях…

Мне кажется, что духовное разобщение — при­чина большинства бед. Но то ли из него, то ли рядом с ним вырастает кое-что похуже — разделение людей на сорта, высокомерно-подозрительный взгляд на еврея, когда о нем не говорят «хороший человек», — говорят «еврей, но хороший человек». Литовское слово «žydas» ничего уничижительного в себе не несет, значение его то же, что и у русского слова «еврей»; антисемитизм добав­ляет лишь разные приращения и эпитеты. И все-таки в устах большинства литовцев это невинное слово звучит так, что мне бывает стыдно. А другого слова у нас нет.

От специфического произнесения слова «еврей» до погрома — огромное, казалось бы, расстояние. Но в ду­ховном мире — если мы вообще вправе об этом мире су­дить — оно, как видно, скрадывается до безмерно мало­го. Кто выделяет какую-либо группу людей — нацио­нальную, религиозную, классовую, какую угодно — и не ощущает ни малейшей внутренней связи с нею, тот, по сути, готовит погром, концлагерь, тоталитарный строй. Это достаточно элементарная истина. Как и вся­кую элементарную истину, люди ее часто забывают.

Кто-нибудь возразит, что я утаиваю другую сторону вопроса. Что же, не забудем и о ней. Многие литовцы и многие евреи, с которыми мне пришлось говорить о кау­насских погромах, утверждали, что тут надо вспомнить и более ранние события. О них пишет в основном литов­ская эмиграция; в самой Литве их обсуждают лишь в уз­ких кругах.

Среди литовских евреев было немало коммунистов и прокоммунистов. Эта волна, которая в среде русского еврейства поднялась сразу после революции, в Литве за­поздала почти на двадцать лет. Причин довольно много. Евреи были в большей степени, чем литовцы, включены в международную жизнь, а в международной жизни имелся Коминтерн. Некоторые обратились к коммуниз­му из-за совершенно оправданной ненависти к фашиз­му. Иногда многовековые мессионистские устремления претворялись в приверженность мировой революции. Вилиямпольская беднота верила в социальную справед­ливость, а буржуа поддерживали МОПР и помогали прятаться коммунистическим вождям на всякий случай. В весьма немногочисленной компартии Литвы около по­ловины всех членов составляли евреи (хотя ее верхушка обычно оставалась литовской). В послевоенные годы по­ложение в корне изменилось...

В 1940 году в Каунас вошли советские танки, и вско­ре после этого Литва была включена в СССР. Около года все было относительно спокойно. Однако в середине июня 1941 года Литва окончательно вступила в двадца­тый век — ее захлестнул вал репрессий. По жестокости и числу жертв он вряд ли уступал погромам, случив­шимся через две недели…

В карательных (советских. — Г.Е.) органах слу­жили и евреи. Понятно, были там и литовцы. Имена их известны (некоторые процветают и сегодня), здесь я не буду их повторять. Надо сказать, что евреев тоже аре­стовывали и ссылали. Говорят, что пострадал даже боль­ший их процент, чем у литовцев, потому-де, что боль­шинство евреев принадлежало к буржуазии. Но, конеч­но, вычислять «процентную норму» трудно, да и, наконец, не вполне удобно.

В первые дни войны власть перешла в руки литов­ских партизан. Отчасти это было подготовлено подполь­ным фронтом литовских активистов (LAF), отчасти, ви­димо, произошло спонтанно. Новое правительство объ­явило о восстановлении независимой Литвы…

Литовское правительство вело с немцами пута­ную и обреченную на неуспех игру. Считалось, что для Литвы можно завоевать статус, скажем, Финляндии; будущее изображалось по-всякому, в зависимости от об­стоятельств. В органы власти входили самые разные лю­ди, до социал-демократов включительно. Не думаю, чтобы они были погромщиками. Об одном из них — ар­хитекторе Жямкальнисе (запомним полную фамилию этого человека, ибо в скором времени его участие в ко­алиционном правительстве будет расценено как проф­ашистская деятельность и использовано для нападок на его сына; итак, полная фамилия — Ландсбергис-Жямкальнис. — Г.Е.) — знаю, что он спасал евреев... Уже 25 июня немцы практически парализовали де­ятельность правительства. В речи премьер-министра Амбразявичюса, обнародованной в одном советском сборнике документов, говорится, что именно поэтому правительство было неспособно остановить погромы. Также утверждается, что погромами руководили эсэсовцы, хотя они тщательно скрывали свое участие…

Причастные к сталинским репрессиям, естест­венно, успели выехать из Литвы. Спешили так, что да­же оставили впопыхах свои бумаги. Ненависть и месть обрушились на евреев: их было много, уехать они не успели. И все литовцы вспомнили, что жители Вилиямполе  приветствовали советские танки.

Что же я могу сказать, выслушав эти свидетельства? Да, тоталитаризм искажает человеческие черты и мотивы поступков; да, насилие порождает насилие. Но зло всегда остается злом, убийство убийством и вина виной. Ничто на свете не зачеркнет того факта, что в конце июня 1941 года литовцы на виду у толпы литовцев уби­вали безоружных людей, — даже тот факт, что в двад­цатом веке многие, если не все, народы делали что-то подобное. И я, будучи литовцем, обязан говорить о вине своих, о своей вине. Садизм и разбой, презрение и по­стыдное равнодушие к людям не могут быть оправданы; увы, не могут быть даже объяснены, поскольку таятся в особенно темных углах личного и национального созна­ния, и искать рациональное объяснение всему этому — напрасный труд. Иной скажет: «Нет, евреев убивали не литовцы, а подонки (или еще лучше — «буржуазные на­ционалисты»), с литовским народом не имеющие ничего общего». Я и сам говорил нечто похожее. Но это заяв­ление, мягко говоря, неточно. Если мы согласимся счи­тать нацию огромной личностью — а непосредственное чувство говорит, что такой /.../ подход единственно ве­рен и ценен в моральном плане, — тогда эта личность включает в себя всех — и праведников, и преступников. Каждое прегрешение отягощает совесть всего народа и каждого его представителя. Не надо возлагать вину на другие народы. В своих провинностях они разберутся са­ми. Наши — надо назвать и оплакать нам. Говоря по правде, в этом и суть принадлежности к той или другой нации…»

Ксенофобия — одно из главных проявлений любой на­циональной мании. Для меня отличительным признаком идейной мании было и будет стремление упростить и таким образом опошлить идею. Националистический бред стра­шен именно этим — он помогает на любом уровне все све­сти к примитиву и легко становится универсальным и проч­ным (ввиду своей простоты) инструментом познания мира и воздействия на него. Ужасает и крайняя заразительность этого недуга.

Всякий национальный эгоизм страшен. Но мне в этой книге хотелось бы исследовать отношения литовцев с русскими. Нет, даже не с русскими, а с теми, кого я осмелива­юсь назвать ИНОРОССАМИ. Этот выдуманный мной тер­мин обозначает русскоязычного человека, живущего на территории иноязычной республики и не считающего необ­ходимым, не желающего (а вследствие этого нежелания и неспособного) преодолеть естественный и не слишком вы­сокий барьер межнационального отчуждения. Обычно ИНОРОССЫ отвергают какие бы то ни было обвинения в принадлежности к колонизаторам, оккупантам и т.д. Мой тесть, чисто русский человек, родом из-под Воронежа, сра­зу после войны женился на литовке и остался жить в Виль­нюсе. Сама мысль о возвращении домой казалась ему неле­пой, настолько были очевидны преимущества «литовского подданства». Но и он иногда пускался в рассуждения о не­благодарности литовцев. При всех удобствах жизни в отно­сительно благополучной Прибалтике здешние неукорененные русские постоянно ощущают известный дискомфорт, понимают, что их существование не совсем естественно. Мелкие бытовые недоразумения, возможные и частые в любых условиях, в том числе и у живущих в своем отечест­ве, тут приобретают острый и горький привкус националь­ной ущемленности. И нежелание большинства ИНОРОССОВ признать и признаться самим себе, что они участвуют в насильственной колонизации местного населения, по­рождает отторжение литовцев не только от русских, но и от всего русского. Меня ранит уязвимость русской культур­ной традиции, русского языка, прививаемых на такую по­чву.

*     *     *

18 апреля 1988 года, проводив любимых друзей в Брест, я остался переночевать в их опустевшей квартире. Неуют­но было в слякотном городе, неловко с самим собой. Даже скорый приезд Давида Самойлова, приглашенного Союзом писателей Литвы для трех или четырех выступлений в Вильнюс и Тракай, не вызывал радостного трепета. 20—22 числа Самойлов гостил в Литве, был в прекрасной форме. Как-то, кажется, в доме Малдонисов, Давид прищурился и ехидно спросил:

— Ну где же ваша перестройка?

— Литовец риску не любит, — в тон ему ответил Аль­фонсас Малдонис, тогда еще председатель правления Союза писателей Литвы.

Помню, как Самойлов убеждал Эдуардаса Межелайтиса писать мемуары:

— Ты можешь рассказать такое! Разве допустимо молчать про то, о чем знаешь и в силах написать только ты!

— К сожалению, нам этого не прощают, — был непре­клонен грустно улыбавшийся Эдуардас...

И снова — пустота тишины, межевое время. Пора была перебазироваться в деревню.

Край, в котором расположилась моя деревня (а точнее говоря — хуторок), я бы тоже назвал межевым. Городок Гедрайчяй — ровесник Вильнюса — в 1920 году оказался на самой административной линии, временной польско-ли­товской границе, установленной после захвата поляками Вильнюса и вильнюсского края. На ровном поле между ме­стечками Гедрайчяй и Ширвинтос случилась битва, после которой польский корпус генерала Желиговского остано­вил свое движение на запад. В память этого сражения в Гед­райчяй (польское имя городка — Гедройцы) построен па­мятник, он — один из немногих — остался в целости от ста­рых, межвоенных времен. Население Гедрайчяй не превышает восьмисот человек, это центр сельсовета, где польская речь звучит так же часто, как и литовская. В мес­течке — старинный костел, почта, аптека, школа и целых три магазина: продуктовый, промтоварный и хозяйствен­ный. Сельсовет составляют три совхоза, на владениях одно­го из которых поместился мой хуторок.

Во всей округе, куда можно без усилий дойти пешком, живет всего восемь семей. Мы неплохо ладим со всеми сосе­дями, которых, увы, год от году становится меньше. Округа вымирает, дома сносят, сады запахивают. Совхоз Дуденай, получивший наименование как раз от моей деревень­ки, — слабый, убыточный. Работников в нем никогда не наби­ралось даже двух сотен. И вот весной 1988 года наш тихий омут помутился и забурлил.

События, о которых я собираюсь рассказать, сами по се­бе, наверное, значили не так уж много. Но для меня они бесценны. Именно по этому пути я пришел в настоящую Литву. И без краткого пересказа нашей деревенской эпопеи я обойтись не смогу.

*    *    *

В июле 1988 года газета «Гимтасис краштас («Родной край») опубликовала заметку «ДЕМОКРАТИЯ НИ К ЧЕ­МУ». Вот ее изложение.

28 апреля 1988 г. в совхозе Дуденай Молетского района состоялись выборы нового директора. Люди знали, что предстоит смена руководства, однако о вы­борах услышали только в день их проведения. Сначала состоялось закрытое партийное собрание. Первый сек­ретарь райкома партии Элеонора Блажявичюте пред­ставила коммунистам совхоза Римантаса Шатраускаса и попросила голосовать за него. Представители совхоза высказались за исполнявшего в то время обязанности директора Марийонаса Рукуйжу. В ходе общего собра­ния большинство также поддержало его кандидатуру. Когда хозяева района стали особенно настойчиво рато­вать за Р. Шатраускаса, из зала послышались голоса, что теперь, в пору перестройки, коллектив имеет право выбирать своего человека. На это Э.Блажявичюте от­ветила:

— Учтите вот что: Горбачев до Молетай еще не до­шел, и неизвестно, дойдет ли! (Курсив мой. — Г.Е.)

Многие потянулись к дверям, а разгневанная пар­тийная властительница бросила им в спину:

—    При Сталине мы бы с вами не так поговорили!

Выборов не было. Шатраускас в приказном порядке был назначен директором совхоза Дуденай.

Р.Шатраускас, успевший пробыть в должности ди­ректора несколько недель, на одном производственном совещании высказался:

—  Говно эта ваша демократия, надо бы тут пере­стрелять всяких кляузников (после «выборов» люди послали жалобу в ЦК КП Литвы), тогда будет можно работать.

Работники совхоза начали открыто не подчиняться распоряжениям нового директора. Страха особого уже ни у кого не было. К слову сказать: менее чем за двенад­цать лет сменилось в хозяйстве шесть директоров (трое — за последние полтора года).

По приезде в совхоз корреспонденты попросили по­казать протокол состоявшихся выборов. В нем, заве­ренном подписью парторга, черным по белому написа­но, что из 173 присутствовавших голосовали все, и Шат­раускас победил с явным перевесом.

— Люди ушли с собрания, голосования не было, пол­учается, что этот протокол — ложь?

— Нет, это не ложь, — ответил секретарь парторга­низации, — но это и не правда.

Попросили отпечатать копию протокола — ломается машинка; в РАПО вроде пообещали отпечатать экземп­ляр, а когда через полчаса мы пришли за ним, исчез и второй экземпляр протокола, и его копия. Не нашлись они и на следующий день. Никто с тех пор не видел до­кумента, на основании которого Р. Шатраускас назна­чен директором.

В июне земледельцы Дуденай сами провели выборы нового директора: с президиумом, со счетной комис­сией. Голосовали тайно. Пенсионерам и больным урну доставляли на дом. С большим преимуществом директо­ром избран М.Рукуйжа. Однако РАПО и республиканский АПК отказались признать выборы законными. Прежний директор (точнее сказать — лже-директор) не сдает печать, ключи от сейфа и служебного автомобиля. В хозяйстве — двоевластие. И вот 5, 6 и 7 июля люди прекратили работу.

Мои отношения с крестьянами-бунтовщиками начались только в июне, и позднее я расскажу обо всем этом.

В начале мая 1988-го я только изредка наезжал в дерев­ню, старался протопить вымороженные за зиму комнаты, раскутывал яблони и розы.

Часто засиживался у остывающего очага и смотрел сквозь пустые ветки на серое предвечернее озеро. В приро­де, в просыхающем доме осторожно что-то пробуждалось, постепенно оттаивали звуки и запахи. Эта робость была уже настойчивой и походила на возникновение страсти, ко­торая намечена, заронена в живое существо, но для мощной вспышки необходим порыв ветра или удар молнии. Таково и начало весны. Это предчувствие страсти, желанной или нет — дальше станет ясно.

Пронзительная светлая весна:
Как пусто в мире, как душа тесна!

Что-то постепенно напрягалось в воздухе, выдохнутом огромной страной. Стало теплеть и в Вильнюсе:

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ СПЕЦФОНДА («Вечерние но­вости», З мая).

В Центральной библиотеке Академии наук, как и в других крупных библиотеках республики, сейчас рабо­тает комиссия, которая пересматривает издания, нахо­дящиеся в специальном фонде хранения, для возвра­щения их в фонд общего пользования. В общий фонд уже переведено около 1000 экземпляров литературы, изданной за рубежом на литовском языке. Эти книги выставлены в экспозиции для ознакомления. Экспози­ция обновляется каждый понедельник. Сейчас читате­ли уже могут свободно пользоваться в Центральной библиотеке АН изданными за рубежом энциклопедия­ми и библиографическими справочниками.

5 мая состоялся XI пленум ЦК КП Литвы. С речью на нем выступил первый секретарь ЦК Р. Сонгайла. Вот вы­держки из этой речи:

«Горком (Вильнюсский. — Г.Е.) и райкомы партии, большинство первичных партийных организаций сдела­ли правильные выводы из событий, имевших место в Вильнюсе 23 августа прошлого года. Работа, как и было доложено, проделана немалая.

(23 августа 1987 г. группа в 150—200 человек собра­лась возле памятника Мицкевичу у собора св. Анны на митинг, посвященный очередной годовщине подписа­ния советско-германского пакта о ненападении. О том, что такой митинг готовится, я узнал из радиопередачи «Голоса Америки». Сосед, поняв, что я отправляюсь на это мероприятие, такого намерения не одобрил:

— Я бы, — говорит, — даже на той улице не стал по­казываться. А то пойдешь мимо памятника, а тебя загре­бут и скажут: демонстрант! — Г. Е.)

Мы положительно оцениваем озабоченность многих деятелей культуры и искусства в том, чтобы ак­тивнее решался ряд проблем экологии, осуществления школьной реформы, укрепления исторической памяти. Вместе с тем мы ожидаем еще более четкой позиции от всех отрядов творческой интеллигенции по самым актуальным воп­росам, возникающим в процессе перестройки. Каждый деятель литературы и искусства республики должен хорошо понять, что, прежде всего, ему самому лично надо глубоко разобраться в тех процессах, кото­рые происходят в наше переломное время».

Оставалось несколько недель до образования «Саюдиса», а партийный вождь по привычке запугивал интелли­генцию и вяло поучал сограждан. Надежда, что все обойдется, что «Горбачев пройдет стороной», еще теплилась в иссушенных аппаратной борьбой сердцах.

Но время уже настало другое. В центральном поселке совхоза, до нынешней поры всегда пустынном, среди бела дня толпились люди возле конторы и у доски объявлений. На эту доску я сам стал клеить вырезки из газет.

Вот две цитаты, относящиеся к последней декаде мая:

ВИЛЬНЮС, 21 мая (ЭЛЬТА). В субботу в 12 часов у памятника деятелю литовского и международного ком­мунистического движения 3.Ангаретису* состоялся ми­тинг, на котором почтили память невинных жертв куль­та личности Сталина. Митинг организовали творческие союзы (...) совместно с Литовским фондом культуры, Вильнюсским городским советом ветеранов войны и труда и исполнительным комитетом Вильнюсского го­родского Совета народных депутатов».

«ВН (Вечерние новости)», 23 мая. О НАРУШЕНИЯХ ОБЩЕСТВЕННО­ГО ПОРЯДКА НА ПЛОЩАДИ ГЕДИМИНА. В суб­боту вокруг памятника Зигмасу Ангаретису собрались тысячи вильнюсцев, решивших почтить память жертв сталинизма. ...Националистские элементы, подстре­каемые зарубежными радиоголосами, пытаются нажить капитал на памяти об этих горестных событиях и возбудить у общественности недоверие к процессам обновле­ния, посеять семена раздора между национальными группами, населяющими наш многонациональный го­род. В воскресенье горстка экстремистов попыталась уст­роить националистическое сборище в центре Вильню­са — на пл. Гедимина. ...Спекулируя на нашем об­щем горе, эти люди преследовали эгоистическую сиюминутную цель — самим очутиться в центре внимания.

...Хорошо известно, что публичные собрания, ми­тинги и демонстрации в соответствии с решением горис­полкома от 13 января 1988 г. могут осуществляться лишь с разрешения местных органов власти. У заводил сборища на пл. Гедимина такого разрешения не было, а потому народные дружинники и милиция предложили им разойтись и не нарушать общественный порядок. Вскоре группа разошлась. Никто не был задержан.

*

Между тем приближалась XIX конференция КПСС. В «Вечерних новостях» от 27 мая была напечатана информация:

«ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ЦЕНТРАЛЬНОМУ КОМИ­ТЕТУ КОМПАРТИИ ЛИТВЫ

1.   Поддерживая гуманистический курс на пере­стройку, хотим в числе делегатов партийной конферен­ции от нашей республики видеть сторонников пере­стройки. Таковыми считаем академиков Ю. Пожелу, Й. Минкявичюса, Э. Вилкаса, писателей В. Пяткявичюса, В. Бубниса, Р. Гудайтиса, профессора Б. Кузмицкаса, журналиста А. Чекуолиса, архитектора А. Каушпедаса и хотим, чтобы они представляли нашу республику на партийной конференции.

2. Желательно, чтобы все кандидаты в делегаты XIX партийной конференции обнародовали свою позицию по вопросам перестройки в республике.

Работники Института физики полупроводников АН Литовской ССР».


Обстоятельства звали меня в Москву, но накануне отъез­да я успел познакомиться со списком делегатов на конференцию. Естественно, ни один из названных в вышеприведенном заявлении туда не попал. Зато те, кого я выделил курсивом, впоследствии окажутся членами инициа­тивной группы или (еще позже) совета сейма ЛДП. Но это — позже, а сейчас мое внимание привлекают следую­щие фамилии делегатов от Литовской ССР:

АКСЕНОВ А.Н. — председатель Государственного ко­митета СССР по телевидению и радиовещанию;

ГОСТЕВ Б.И. — министр финансов СССР;

ЕРОХИН В.М. — командир войсковой части;

ЗАМЯТИН Л.М. — Чрезвычайный и Полномочный По­сол СССР в Великобритании;

КАЛИНИН Н.В. — командующий воздушно-десантны­ми войсками;

ЭЙСМУНТАС Э.А. — председатель Комитета государ­ственной безопасности Литовской ССР.

Эти имена я, недовольно морщась, заносил в записную книжку (недовольство вызывал и весь список в пять с поло­виной десятков фамилий, его качественный состав. Думаю, мало кому такой подбор делегатов угодил. Но — инерция была набрана такая, что даже в конце мая 1988 года подо­бный фокус оказался возможен!) и вдруг наткнулся на чер­новик перевода — из Майрониса:

...Ныне повержена на колени —
Завтра восстанет наша Литва.
Полно томиться в позорном плене:
Память жива и любовь жива!
Сильными быть повелело время!
Землю, и слово, и дом защитим!
Славит Всевышний малое семя —
Дарит любовь и колосьям тугим.
Тем, кто тоскует о дне вчерашнем,
Мы пожелаем сладкого сна.
Сеятель нужен жаждущим пашням,
Зерна очнулись: скоро весна!


2 Алекса-Ангаретис (1882-1940), активный деятель большевицкого движения, один из руководителей КП Литвы, работник Коминтерна. Арестован НКВД в 1938, погиб в заключении.