Г. Ефремов
Стихи

 

СТИХИ ИЗ ПОЭМЫ

1. НАЧАЛО. НАБРОСОК ПЕЙЗАЖА
2. В ПРИЕМНОМ ПОКОЕ. ПЕРВЫЕ СЛЕЗЫ
3. В БОЛЬНИЧНОМ КОРИДОРЕ
4. В НАДЗОРНОЙ ПАЛАТЕ. ПЕРВОЕ УТРО
5. ПЕСНЯ ИЗ БЛИЖНЕГО ДОМА
6. В КУРИЛКЕ
7. ИРОНИЧЕСКИЙ ПЕРЕСКАЗ НОЧНОГО СНА
8. ПРОБУЖДЕНИЕ
9. ТАНЦЫ. “ВЕНЕРА”
10. ПЕРЕД СМЕРТЬЮ
11. ПАМЯТИ ГРИГОРИЯ ГЕЛИСА
12. НА ПЕРВОЙ ПРОГУЛКЕ
13. ОКНА
14. ЕЩЕ ОДИН СОН
15. РАЗГОВОР
16. В ОКТЯБРЕ
17. ОБРЫВОК МЕЛОДИИ
18. ПРОВОДЫ
19. НА ВОЛЕ
20. ПРОЩАЛЬНОЕ СЛОВО
21. ПОСЛЕДНИЙ,  НЕВИДЯЩИЙ ВЗГЛЯД

 

*

... Нам в этой краткой жизни суждено
лишь слабый отзвук истины расслышать.
В стенанье роженицы, в лепете ночном
возлюбленной, и праздной болтовне,
и в плеске трав, и в немудреной песне —
нерукотворной правды позывные,
и мы должны откликнуться на них,
и, рассказав про все, что нам известно,
тем подтвердить: мы жили на Земле.
А то еще потомок просвещенный
из тридевятого тысячелетья,
найдя заржавленную шестерню
или обрывок проволоки колючей,
обрадованно скажет: “Ну и ну —
они умели выплавлять железо!”

В последней трети этого столетья—
двадцатого с начала новой эры —
я наконец собрался написать
дневник психиатрической больницы
и написал, и показал друзьям.
Они сказали: чересчур неровно,
но в общем ничего.

И вот сейчас,

спустя года перечитав поэму,
я понял, до чего она слаба...
И все-таки, я думаю, в ней есть
невыдуманной боли отголоски
и отсвет главной правды.

Я решил

соединить короткие отрывки —
чужую боль от времени спасти.
Мне кажется, что в этом есть резон:
чужое горе — лучшее лекарство
от нашего пустого раздраженья.
Ведь помогая ближнему умерить
его тоску — мы различаем смысл
короткого, как вздох, существованья,
и наша боль становится светлей...

Для сотен поколений хватит дела,
ведь горестей хватает на Земле.

1. НАЧАЛО. НАБРОСОК ПЕЙЗАЖА

Мир 26-му трамваю!
От синей его колеи
я повесть мою начинаю
о нашей бессильной любви.

От улицы — чуточку в гору
до вечно открытых ворот
пройду и прислушаюсь к хору
деревьев в осеннюю пору
и длинно кричащих ворон.

Преддверье. Три сосенки с краю,
три мачты без парусов,
на палубу тихо ступаю,
вступаю в багровую стаю
безмолвных глухих корпусов.

И кажется — некуда деться,
и все тяжелей, тяжелей. . .
Но есть незаметная дверца
в страну облетевших аллей,
где листья еще не истлели,
где дым, и тропинка пуста.
И там оживленней, светлее,
там белые корпуса...

Ах, домик больничных окраин,
чудная обитель души! . .
Мы будто бы в прятки играем,
но прятаться — не спеши.

2. В ПРИЕМНОМ ПОКОЕ. ПЕРВЫЕ СЛЕЗЫ

Целует мальчишку девчонка,
платок ее белый намок,
и мальчик глядит обреченно,
а вот почему — лишь намек,
и всем остальным невдомек.

Неволя нас ждет не дождется.
Красивая медсестра
глядит на меня и смеется.
Она милосердна, добра — —

3. В БОЛЬНИЧНОМ КОРИДОРЕ

Художник! Бесхитростный ключик
воспой, а потом заклейми
бессонные двери без ручек
и мир
без любви.

4. В НАДЗОРНОЙ ПАЛАТЕ. ПЕРВОЕ УТРО

Половина спокойная. Утро.
Незашедшая меркнет Луна.
Брезжит солнце осеннее мутно.
Тишина.

Кто-то песню бормочет под душем.
Все вчерашние страхи во мгле.
И на редкостное радушие
отзывается что-то во мне.

И со мной себя держат по-братски
сонно-солнечный коридор
и шаги за стеной, в лаборантской,
там где рвется огонь из реторт.

5. ПЕСНЯ ИЗ БЛИЖНЕГО ДОМА

Идем бетонным раем
по грудь в святой воде

и кое-что теряем.
Когда и где? Везде,

всегда. Наш воздух горек
и солона вода.

И жжет нас душный город.
Когда и где? Всегда,

везде. Кто отзовется?
А голос рвется ввысь.

От крика площадь гнется,
но не проснется мысль.

... А девочка-пастушка
несет чужую боль

и хочет быть послушной
и маленькой — любой — -—

6. В КУРИЛКЕ

Зеленые весны и лета!
Оборвана нить тетивы.
Вблизи туалета
нам снова являетесь вы.
В те давние весны и лета
нам сумерки были тесны...
Зеленая лента —
обрывок узорной тесьмы:

Живое дыхание джаза
и танцы в зеленом дыму...
Скорее бы надышаться,
пока проникает во тьму
мелодия. Звук из-за окон
нам кое-что приоткрывал -
мы слушали Джона и Йоко
и “Криденс Клиуэтер Ривайвл”.

И дерево плакало с нами,
и мальчик за толстым стеклом,
держащий окурок как знамя
и белый в дыму голубом.

7. ИРОНИЧЕСКИЙ ПЕРЕСКАЗ НОЧНОГО СНА

Мне ночью снится Божий день.
Всевышнего молю:
— Творец, переиначь людей
и все перемалюй!
Преобрази и смех, и плач,
и скуку загородных дач,
и время, что несется вскачь,
футбольный матч и мяч!
Явись и тьмою ослепи,
и нечто новое слепи
из грязи и дерьма —
чтоб ни единого ярма,
чтоб лишь луга и терема,
но только не тюрьма.

С присущей чудной силой
Ты сны мои помилуй:
ведь мне не снится Божья ночь,
во сне душа, и ум, и проч.
молчат, боля и ноя.
А то... Я попрошу и нож,
И кое-что иное.

8. ПРОБУЖДЕНИЕ

Был сон, как всегда, обитаем.
Проснулся — и вновь теснота.
А ночь потихонечку тает.
Кристальная темнота.

В палате накурено, людно.
Лежу еле-еле дыша:
мне ночью приснился малютка,
сдирающий кожу с ужа.

9. ТАНЦЫ. “ВЕНЕРА”

Венера —
Я жить тебе велела.
Звенит мелодия моя,
что все века звенела.

Ты внемлешь “Шокинг Блю”,
но спит душа твоя,
а я тебя люблю,
Венера — это я.

Венера,
я боль твоя и вера.
Звенит мелодия моя —
сестра земли и ветра...

10. ПЕРЕД СМЕРТЬЮ

Темно. Ночник погашен.
Далекий замок спит,
а на одной из башен
большой костер горит.

Иду в курилку. Кафель
позеленел, как медь.
И слышу долгий кашель,
и очень близко — смерть.

11. ПАМЯТИ ГРИГОРИЯ ГЕЛИСА

Позавчера он был еще живой
(“Куда ты, удаль прежняя, девалась?”).
Сегодня врач узнал его диагноз.
Он завтра станет дымом над трубой.
Дурачился и, даром что горбат,
заигрывал с сестричкой молодою. . .
И врач стоит, прикрыв глаза ладонью
(“Спаситель! Нелегка твоя борьба
с безумием!”). И всем говорунам
вдруг изменили живость и лукавство.
Нам остаются стены и лекарства,
и вечный плен. Свобода — снится нам.

12. НА ПЕРВОЙ ПРОГУЛКЕ

Стареет осень, и скользят
подошвы по лиловым горкам,
и всё, что было год назад,
недавним кажется и горьким.

Любовь! ты мне была во вред!
Смешны забавы и занятья,
и наслаждение зачатья,
и то, чему названья нет...

Как тяжко жить, тебя не зная,
тоска земная!

13. ОКНА

О, как глядели мы с мольбою робкой!
Какой была бездонной наша грусть!
Пейзаж скупой изучен был подробно,
Прочитан и затвержен наизусть.

И за стеклом мы не искали выгод
И не алкали славы и побед.
Но только и всего — Свободный Выход!
Хоть на минуту, но за дверь — на свет!

Нас не манили голубые дали.
Нам нужен был клочочек той земли,
Которую нам для чего-то дали.
Но вот мы помолчали — и пошли.

И ослепили нас лазурь и охра.
Мы постояли у родной стены
И заглянули в собственные окна,
Но только с внешней, светлой стороны.

14. ЕЩЕ ОДИН СОН

Был город тих, как будто хвор.
Я шел, одолевая темень,
скупыми улицами теми,
что мне знакомы с давних пор.
Был вечер, словно чародей.
Ни криков, ни очередей.
Пришел домой, взглянул в окно,
смекнул: всё продано давно.

15. РАЗГОВОР

На соседней кровати
лежал скуластый американец,
мы вместе глядели за окна
и видели холодеющую дорогу.
Свет окраины. Тьма лесная.

“Ты хочешь туда?”
— Захотел — ушел бы.

Было слышно, как за оградой
машины перекликались.

 “Что есть государство?”
— Не знаю.

Вижу долгий правительственный кортеж,
разноцветные толпы
и жандармов,
стоящих лицом к народу.

16. В ОКТЯБРЕ

Мы осени праздничной рады,
что позолотила листки.
Так хочется веры и правды,
тепла и улыбок людских!

Прощай, златокудрая осень!
Заледеневает вода.
И дней через семь или восемь
падут холода, холода.

И вот, когда осень отпела,
ушла, а зимы еще нет —
как сердце, душа заболела
и рвется из тела на свет...

На тополе белая копоть.
Тепло пробирается вверх,
чтоб нам в полушубках протопать
по лужам в хрустящей канве.

Под тополем — тающей крышей —
в седеющей старой стране
две кошечки — черная с рыжей —
играют за моргом в траве.

17. ОБРЫВОК МЕЛОДИИ

... Свиданье в назначенный час,
слеза и улыбка кривая
в толпе у конечной трамвая.
Нас двое. Мы — двое из нас...

18. ПРОВОДЫ

Я ухожу. Прощайте, домочадцы.
Беда моя, прощай и вспоминай.
Не дай нам, Боже, снова повстречаться.
Я по земле уйду на самый край.

Друзья мои невольные, прощайте.
Я буду верен вам — пришла пора...
Мы небо не молили о пощаде —
Тюрьма была по-своему добра.

Мы ели скверно и хвалили пишу.
Товарищи мои по этажу,
Я ухожу. Пусть от добра не ищут
Добра. Но все мы ходим по ножу

И все уйдем — с порога за ворота...
Мы так беспечны — нужен глаз да глаз!
Нам все изменит: память и свобода,
Но кое-что останется при нас.

И по какому бы ни шли мы кругу,
нам многого не суждено забыть.
Все то, что мы доверили друг другу,
нас не оставит
и заставит быть.

19. НА ВОЛЕ

Всё. Я уже посторонний.
Небо все ниже. Ниже
сгусток стаи вороньей,
которой уже не вижу...

Боль моя все сильнее.
Прости меня, дом под крышей.
Неизлечимо волненье —
я в том подписуюсь ниже...

20. ПРОЩАЛЬНОЕ СЛОВО

Вот и конец. И все же — все недаром
в больной и навсегда родной стране,
где, может, кроме птиц и санитарок,
никто не знает правды обо мне.

21. ПОСЛЕДНИЙ,  НЕВИДЯЩИЙ ВЗГЛЯД

Пуст   берег, размытый водой,
и свежеотстиранно молод,
и кажется — кто-то сквозь дождь
платок простирает над молом — —

 

1971, 1977