Г. Ефремов
Res publica

ФИЛОФОБИЯ, или Проблемы перевода

Я склонен мыслить державно.
М.Ивашкявичюс, "Мадагаскар"

Всю жизнь робею признаваться на людях, кто я по профессии. Или по специальности. Не знаю, каково приходится учителям, врачам или депутатам парламентов, а мне сказать вслух "я литератор, переводчик", – почему-то неловко. Ведь мы все, без особой подготовки, только и делаем, что переводим. Вместо одних слов подставляем другие, чтобы стало понятно и не так тревожно.

Но вот недавно я прочитал в одном популярном издании, что "спреды дефолтных свопов" в условиях всемирного кризиса ведут себя утешительно. Перевести не смог, проще не стало, но отчасти утешился.

Это не обязательно, чтобы я понял. Главное: ощутить заботу. Пусть даже не о себе. Это всё равно успокаивает.

Из выступления Валерии Новодворской на "DELFI" узнал, что она кого-то сочла фанатиком. Вот и думаю: если он фанатик на её языке, - кто этот человек на самом деле? Маньяк, не иначе.

Когда-то мой далёкий приятель в двух словах объяснил политическую ситуацию в Израиле. Я его спросил, кто у них там левые и правые. Он ответил: "В привычном смысле у нас нет никаких правых и левых. Просто некоторые считают, что лучший араб – это дохлый араб. Другие смеют утверждать, что араб искалеченный и запуганный – тоже неплохо".

Похоже, нечто подобное применимо не к одному Израилю. Чем ещё различаются, скажем, в Литве правые и левые, если не отношением к России? Грубо выражаясь, одни уверены, что дразнить её непременно следует, и чем чаще, тем лучше. Их оппоненты не всегда в этом убеждены. В самой России патриотизм выверяется степенью неприязни к Западу. Каждый движется, вроде бы, своим путём. А начинаешь переводить – и выходит что-то подозрительно однообразное.

Собственно, перевод – это не только замена одних слов другими. Иногда приходится изобретать новые слова и обороты, чтобы точнее передать суть сказанного или случившегося. Мне кажется, я придумал определение для идеологического неистовства: ФИЛОФОБИЯ.

Это любовь к собственной ненависти. И – натурально – страх перед чужой любовью. Лучшее удобрение для патриотизма.

Мне как переводчику очень повезло в жизни. Судьба меня свела с потрясающим текстом – с пьесой Марюса Ивашкявичюса "Мадагаскар". Пересказывать не стану, тем более, что это сочинение издано уже и по-русски. Герои там говорят на фантастическом языке. Именно этот вывернутый язык наилучшим образом подходит для определения и понимания эпохи, в которой выпало жить нескольким поколениям землян. Я приведу лишь некоторые реплики и позволю себе кратко их прокомментировать.

Не тратя и не требуя от нас лишних усилий, главный герой "Мадагаскара" спокойно и ёмко формулирует политическую доктрину:

Восток есть недомогание, Запад – превозмогание.

Но глупая масса народонаселения, иначе сказать, чернь, не всегда доступна увещеваниям рассудка. И тогда подлинные патриоты, гонимые неразделённой национальной страстью, бегут (например, в Брюссель) и стенают: "Народность не любит меня! Не вторит моим озарениям!"  И хилый интеллектуал, вечно уступающий поле (чужеземной, матерной) брани,  мямлит: "Отчасти я с вами полностью солидарен... Но кое-где оставляю право для тихого несогласия".

А с чем тут можно не согласиться? "По моему точному расчислению, живя в окружении между русским, поляком и немцем, нам осталось существовать мало-мальски пятнадцать или же двадцать лет".

От подобных мыслей кого угодно проймёт лихорадка. И главный персонаж пьесы говорит об этом без обиняков: "Мой холод весь нутряного свойства. Наружно я весь потею, как человек Земли. Жарко вообще при печке. Но глубинно, патриотично, национально – я замерзаю".

Это всё оттого, что с востока веет Сибирью. Русский дух сквозит изо всех щелей. Холодно, товарищи, холодно. Но и тепло, если это синюшное горючее вещество подвести к газовым плитам. Таким образом, Россия реальна."Часто даже как-то неловко от этой её реальности". Но – на свете многим неловко. "Мировая проблема, также не чуждая нашей нации. То ли пахать и охать о славном опыте, то ли хапать в угоду похоти и надрываться в поту и копоти".

Словом, "ежели никуда себя не приткнём, так и останемся вполне рахитичным народцем".

С чем тут спорить? Конечно, лучше скорбеть о былой величавости, чем слушать чужую попсу и впивать русскоязычные сериалы. "Вот подобные мылодрамы и слабят нашу национальность".

Но "Литва ещё себя преподаст!"

Характерно, что в соседней угрюмой России призывают к тому же и запугивают практически тем же. Это не слишком существенно, что варварская Московия говорит: Запад – недомогание, Восток – превозмогание! И юные национальные души там растлеваются западной масс-культурой и заезжими католическими миссионерами. Величия много, потому растлевать можно долго. Ингридиенты разные, а варево, в сущности, то же. И готовят его искушённые мастера. Очень лакомо. "Опасаюсь, что как бы и скушаю".

Хоть и вижу в этом большую опасность. Ибо "народность глубочайше таится в желудочных соках". И я, вторя литовскому писателю,

"с прискорбием констатирую: национальный организм до сих пор почему-то не вырастил ни души, ни сердца. Его жизнь обеспечена безостановочной циркуляцией физического дерьма".

Мне, в целом, странно это совпадение опасений. Мало того, что Ивашкявичюс мне литовец, он ещё и моложе меня на поколение. Как я могу соглашаться с ним? Ведь "призвание каждого идеалиста - убеждённо стоять на пути у всего молодого".

Но это я раньше был человеком идеи. А потом была жизнь, которая превратила меня в муравья. Ничего, муравей тоже кому-нибудь нужен. Но это пока неважно. Если спросят, потом скажу.

В общем, жизнь помешала мне национально состояться. "Не имелось достойного дела. К тому же огромность трудов".

Вот и гляжу я теперь с чьей-то чужой земли (своей не бывает) на всё окружающее великолепие и пытаюсь перевести его на внятный язык. Или – не очень внятный, но свой. За меня уже многое сказали. Я только перевожу.

"Непростительно, просто нехорошо так забываться в пьянящем политическом трансе".

Но это здоровым нехорошо. А тут - филофобия.

"Фи, какой я вульгарис".