Г. Ефремов
Переводы

В начале - муравей




Айдас Марченас
1960

ДАВНЯЯ  НОЧЬ  В  ЛЕНИНГРАДЕ:
ИМПРОВИЗО

Джон Донн уснул
Иосиф Бродский. Большая элегия

Нева, таблетка полнолунья,
окурки, пьяная шалунья,
свистает чайник от тоски.
Я, равнодушный и ничейный,
ныряю в полумрак вечерний,
в тот город, полный приключений, –
торговец, чей товар стихи.

«О рыцари! Не на привале –
я вечно в поиске: пера ли,
Ключа, Пароля и Грааля!
Но я найду, я дал обет.»
Бегу, не опасаясь бед,
плыву и, черти бы побрали, –
назад уже возврата нет.

Там Терпсихора в сонном танце,
в Танатовом цветочном глянце
хиппующие оборванцы
мне шепчут на ухо «пока».
И комната, и город пляшет,
и всё равно никто не скажет,
чья эта светлая рука,
зачем ночной порыв цветка, –
но это дивно в строчку ляжет.
Отсюда в сад сбегает тропка,
луна верху тверда, как пробка,
всё в темноте сияет ровно –
от светляка до той звезды.

А розам снится рай. Подробно
шаги мои грохочут. Громко,
как комья о поверхность гроба,
на землю сыплются плоды.
И корни рвут из-под плиты
пустое тело. Спит утроба
розария. Шуршат сады.

Но тише процветанья сада
седая пряжа снегопада –
запорошенные межи,
где ночью ёжатся ежи,
и красота словесной лжи:
ей нападать и падать надо.
Прости.
         И на заре блаженствуй
в своей осмысленности женской –

под сердцем шевельнулся плод.
А я уже не сплю – и вот
проснулся Бродский, ритмы, рифма,
кириллица необорима,
слюна неудобоварима,
и Венцлова, и перевод,
и родина в лохмотьях дыма,
и надвигающийся лёд.

Над бухтой дождь, воронья стая,
Кресты, кукушка часовая,
железный Петя, суки, сутки,
скучающие проститутки,
похмельный белоснежный бред,

суда, курсанты-малолетки,  
гардины, лестничные клетки,
прелестницы старинной лепки,
горящие блатные кепки,
и жаворонки юных лет.

John Donne проспался, видит: Питер…
Лохматый неформальный лидер
внизу острит – под стать ножу
над нежным цветником – дрожу,
как шприц внутри зари венозной.
И это никогда не поздно.
И никогда…