Г. Ефремов
Переводы

В начале - муравей




Сигитас Гяда
1943

ИЗ «ВИЛЬНЮССКОЙ БАЛЛАДЫ»

*

Я, наверное, пропал бы, но купил в палатке сдобу
и тогда увидел чёрта под берёзой угловой,
он асфальт готовил ночью, у него пергамент сбоку,
по булыжному проулку я один шагал домой,
медленно листва темнела, свечи таяли в салонах,
негасимые фигуры шли, храня сиянье дня,
я бы вряд ли воротился – если бы не пять зелёных
душ среди толпы осенней окликающих меня.

На подмоченных афишах – фильм, расставшийся с экраном,
монументы в ржавых пятнах; ночью бледно-огневой
я уже почти вернулся, и – наполнен светом пьяным –
ресторан, как привиденье, пролетел над головой,
знаю, там сидели люди, у которых нет привычки
видеть оборотней на ночь, я вернулся, и тогда
вдруг оскалилась зарница, и забились крылья бычьи,
в памяти моей играла сумеречная вода...

*

Мне утешиться хотелось там, на площаднóм граните,
где бесстыдно тлели плахи; перисты и нечисты –
небеса в густом неоне; как паук, прядущий нити,
я и сам упорно верил, что погаснут все мечты
в душном пламени; мерцают под корявым вязом листья,
женщина ушла, оставив помело на мостовой,
на призыв сирен вечерних обречённые неслись, а
утром всё опять нальётся беспокойством, синевой...

В золотом осеннем храме, где горит листва не грея
и кренится свод отвесный – мы живём не навсегда,
тени – из воды зелёной, а во мне звучит всё время
дождевой орган вечерний, гравий, градины, вода,
легкие осколки света возле самых глаз повисли –
подлетели метеоры к ледяному витражу,
ты одна меня любила, королева сизых высей, –
новых слов – жемчужин белых – для тебя не нахожу.

Не пекись о сновиденье: спят стрижи, в дому почтенном
занялись дрова, пугливый призрак зашуршал крылом,
уголок найдётся в небе, где ползут вьюны по стенам,
и они о нас гадают: впору ли осенний дом,
я на свете знаю место, где душе на всё ответят,
где горит огонь прозрачный, призрачно звучат слова,
гладь зеркальная темнеет, льётся дождь, соцветья светят,
и о будущем мечтает робким шёпотом листва...

*

Конопля в озёрах мокла, далеко, у мамы в детстве,
отрясал на землю месяц млечную ночную слизь,
наши годы к тем долинам не вернутся, не надейся,
все мосты, паромы, шлюзы мутной пеной унеслись,
я утопленника вижу, паводок, сырые рощи,
готику и новостройку, слог и слово, всё вдали,
этот город, эту площадь я бы высказал попроще,
но крошатся самолёты над провалами земли...

А теперь в пустых аллеях – листья, тлеющая груда,
с горестной моей любовью плакать и молчать иду,
после явишься на площадь, ведьма, старенькая дура,
и не вспомнишь, для чего ты столько раз была в аду,
зарастёт моя могила; каплями песок исколот,
холод стынущей холстины, ледяная карамель,
бредит на часах кукушка, и шуршит, мерцает город,
вертит грязную девчушку бешеная карусель.