Г. Ефремов
Переводы

В начале - муравей




Айдас Марченас
1960

КОНЕЦ СВЕТА В 1981 ГОДУ

Ну, вот и всё… Теперь уже конец.
Луна.
Все мысли – об отбое скором.
Три психопата запевают хором,
и параноик весел, как птенец.
А завтра будет вторник – день Бальзака,
его дежурство, и с утра кефир,
для идиотов шахматный турнир,
а я смогу отправиться, однако,
на серую скамью под старый клён,
что за неделю ветреного танца
весь облысел, – но  в памяти остался
сырой порыв, богами вдохновлён:
клён золотой и тёмный, как альков,
предельно чёткий, точно axis mundi, –
то дерево, затерянное в грунте…
Всё, что хочу сказать – не для стихов.
Так вот – похоже, не годится тема,
и правы компетентные структуры.
Три психопата – родом из Сан-Ремо,
а те вдали туманные фигуры
в халатах – только мимо, мнимо, немо.
Так, о порядке…
В голове опять
пылает клёна царственная крона,
так Рим искрился под рукой Нерона,
на гóре христианам: обвинять
невинных – значит, вторить мгле небесной…           
(Из Рильке процитировать!) Песнь песней!..
Так я сидел под клёном и гадал
о том, что мне нужней, что бесполезней:
«Ведь я женат. И нет нужды жениться.
И разводиться глупо – мы с женой
недолго жили, да и шли во зле с ней.
А выпустят – как буду я удал!
Ведь я видал парящий лист над бездной:
единственное, что хранит изгой,
бросая мир насупленный и пресный.»
Так – о порядке… Тут порядок строг:
нет ручек, но еды дают помногу,
а станет плохо – обретёшь подмогу
в психиатрии. В такт биенью строк
рокочет клён: «Садись и дай мне руку.
Мир истекает. И душа, и плоть –
прекрасны. Надо огород полоть
и женщину любить – жену, подругу,
выдавливать тугие краски вплоть
до оживания холста, по кругу
идти – и пустоту перебороть.
И надо день переменить на ночь,
и мысли прочь, что не проснёшься завтра,
не спи и помни: смерть – она точь-в-точь
такая же, как жизнь: темна, внезапна».
А полнолунье множило беду,
и вторила небесная капелла:
«Смотри – листва еще вчера кипела,
эсхатология тогда была в ходу!»
И стало ясно: я схожу с ума
(как видно, стали действовать таблетки), –
спасти меня могла одна тюрьма,
я побежал – но в двух шагах от клетки
увидел: к чёрту катится луна,
а млечный путь сродни узкоколейке,
и клён не тот – совсем другая форма, –
где листья были – свищут канарейки…
Я у дежурной попросил – сполна
вколоть мне прямо в вену родедорма.
Ну, вот и всё… Теперь уже конец.
Бальзак смеется, как птенец:
ему
не привыкать к ночному зелью,
вновь умирает свет – и потому
снежинки тихо падают на землю.

12.10.1990