Г. Ефремов
Переводы

Марюс Ивашкявичюс

Мадагаскар

драма в трёх актах

Действующие лица:

Казимир Покшт – идеалист
Саля – поэтесса
Миля – подруга Сали
Геля – подруга Сали
Отец – отец Покшта
Мать – мать Покшта
Вероника – развратница
Гярбутавичюс – старый телевизионер
Чудище Коммунарское – четырёхглавое
Оскар – посланник, телевизионер
Стяпонас – авиатор
Стасис – авиатор
Чудище Литератское – трёхглавое
Френк – божество баскетмёта
Певец – он же профессор, и он же духовный отец
Святошка – захолустница
Прихожанин I – захолустник
Прихожанин II – захолустник
Ковненка I – каунасская гражданочка
Ковненка II – каунасская гражданочка
Ковненка III – каунасская гражданочка
Ковненский хор
Француз – молодой человек, цветочный торговец
Эмигрант – литовец США
Ронни – молодой человек, мечтающий стать голливудским артистом
Режиссёр – постановщик из Голливуда
Актёр – исполнитель роли Кинг-Конга
Марлен – артистка из Голливуда
Ксёндз – священник из Каунаса
Хор священнослужителей
Петрович – любовник
Врач
Медсестра

I действие

1 сцена

Начало двадцатого века. Литовская деревня. За столом сидят Покшт, Отец и Мать. Совершается чинное, натужное облупление варёной картошки и её поедание. Долгое время никто не произносит ни слова

Отец: Коровок надобно резать. Что уж тут.

Мать: (вздыхает) Что уж.

Отец: Корм, почитай, весь вышел. Что уж тут.

Мать: Что уж.

Отец: Казимира надобно приструнить к работе. Потому – непосильность.

Мать: Непосильность.

Отец: Больно ты, Казимир, с книгами проституешь. А наперво, это, работу давай сполнять. А то тебе что уж тут.

Мать: Что уж.

Отец: Об тебе, Казимир, говорим-то, а ты, это, вроде без чувства, и немотой нас томишь.

Мать: Казимирчик.

Отец: И это твоё компанейство с книгами нас премного заботит. Радикальство от них, а никакой полезности.

Мать: Страшное такое твоё компанейство.

Отец: Будет, я говорю, молчать-то. Мать и отец с тобой совокупно теперь обобщаются. В разумение тебя норовят вернуть. Взойди в разговор, безалаберник, не сиди ты, будто язык тебе кто повыдёргивал.

Мать: Пускай дитя насыщается. У него организм ещё подрастающий. Кем больше накушается, тем толстее вырастет.

Отец: Не в корм ему те картофели. И не бинцепсы-принцепсы он растит, а одну нутряную увеселенную. А что нам та нутряная, когда за всё в ответе снаружная. Не мути моё чувствие, Казимир, говори, не то я сам своими руками язык тебе выдергаю.

Покшт бросает картофелину обратно в горшок. Обиженно, исподлобья посматривает на родителей, дожёвывает, что осталось во рту

Покшт: (тихо) Совокупная обобщаемость невозможна, если тебя не почитают за ровню. Неморально подобное положение.

Мать: Тебя ли не почитают?..

Отец: Не почитают и не почтут (ударяет кулаком по столу). Не бывать компанейства меж нами. Не попущу, чтобы меня поучала радикальская шунтрапа.

Покшт опускает голову в собственную тарелку

И ничего ты в том не поделаешь.

Мать: Опять промолчит двадесять лет. Слова не выдернешь.

Отец: Зато работа пойдёт сподручней. Вообрази, будто он немой. Таким уж Господь сподобил. А лучше умом пораскинем, куда деть убоину.

Покшт: (себе под нос) Трагедийная непрозóрливость. И беспросветность.

Отец: (Матери) Как это разуметь?

Мать: (Покшту) Ты жилы отцу не рви. У отца ретивóе не сдюжит.

Отец: (Матери) Стой. Пусть совокупно общается. Я желаю доподлинно слышать, в ком, это, завелася трагедийная непрозóрливость. Пускай он мне выложит.

Мать: Детонька, ты не молчи. Выложи, об чём ты один внутри себе промышляешь.

Отец: Неча ему вылаживать. Мысля надорвалась в зародыше, и ничего ты в том не попишешь.

Мать: Жалость, что наш Казимир уж такой малословный. С бабёнками тяжко будет.

Покшт: (себе под нос) Трагедийная беспросветность в том, чтобы зарезать домашнюю живность.

Отец: Слыхать какое-то шерохование.

Мать: Это, сталося, Казимир бульбяную шкурочку прикусил.

Покшт: (тихо) Трагедийная беспросветность в том, чтобы резать домашнюю живность. (громче) Трагедийная непрозóрливость в том, чтобы резать домашнюю живность. (почти кричит) Трагедийная беспросветность в том, чтобы резать!

Покшт встаёт. Родители умолкают

Зарезать домашнюю живность – то же самое, что не сберечь в закромах семена для посева. То же самое, что хорошему пианисту, игрецу на гармошке, не страховать своих пальцев. То же самое, что...

Покшт замолкает и вслушивается в эхо своего выступления. Он приходит в священный ужас от самого себя

Отец: (Матери) Слышь, какой пианизьм. Прямо вулкан пробудился. Вот она порча, вот оно всё – греховодное компанейство с книгами.

Покшт: Просьба не обижаться на такую обобщённую совокупляемость. Отнюдь! Задушевное компанейство с высокопробной книгой – оно глубоко пропахивает рациональную борозду, то бишь извилину в наших мозгах. А незнание грамоте – это пиленье сучка, на котором располагается курочка, что кладёт золотые яйца.

Отец: Ну-ка, совокупляй по порядку. Выкладывай тую свою прозóрливость.

Покшт: Тут и выкладывать нечего. Целый свет утеснённо содержится в изящной литературе. Научитесь приобщению к книге и тогда опознаете свет.

Отец: Мать, это, поди, популизьм так и прёт из нашего сына?

Покшт: Почему ж вы такие все пассивисты? Потому как вы есть пропитаны фатализмом, который идёт от Востока. Чуть чего – а вам оно худо, помимо вас уже всё решено. Коровку чуть чего, сразу резать. Я во всём таковом различаю недостачу инициативы. Обернитесь лицами к морю. Оторвите глаза от земли. Будьте как англо-кельты. Они берут от неё энергию, инициативность и динамизм. Ни один уважаемый собой англо-кельт не зарежет такую несушку. Лицом к морю, не профилем. Лицом, кому сказано.

Мать: (Отцу) Старый, ты делай, как сын тебе просит.

Отец: А где же та моря, матушка? Ты хоть знаешь, более-менее?

Мать: Детка, а что же ты прежде не говорил? Столько-то лет молчал. Печалил родителей.

Отец: Он разумность накапливал. К матросской службе готовился. В морю плыть захотел. В англо-кельтах решил зарабатывать.

Покшт: Я, почтенные тятя и матушка, способен выразить много более. Я, почтенные, вас наблюдал. Вашеские оценивал качества. Когда вы в последний раз зубы ходили чинить, папаша?

Отец: По-радикальному дитёнок заговорил. Обидно мне его слушать, но пускай себе совокупляет. В морю отчалит – уже, небось, не расслышу.

Покшт: Вон оно чем завершается созерцание над скудной литовской плотью. Жуткое убожество нездоровья прямо кидается мне в глаза. Мелкие, кособокие мужичата, бледновитые, без кровинки женщины, похиревшие, трёпаные детишки и всё это перепитано флегмой. Подобное самостояние литовцу часто не позволяет даже смеяться. Всю охоту сбивает. Приподнимем литовцу качество, начиная с его телес, тогда уже сможем чинить и его нутряную вселенность.

Отец: Старая, верить ли нам такой матросской прозóрливости?

Мать: Доктор у нас Казимир-то. Второй за Басановичюсом1.

Отец: Матросом я его зрю. Плывёт, это, в морю с большим англо-кельтом, и ничего ты в том не поделаешь.

Мать: А я его в морю не отпущаю. Накинутся в море такие всякие окаяны, могут корабель даже перековырнуть. Страшенной величины бывают. Даже тёлку способен пожрать такой великан-окаян.

Отец: Всё, матушка, от корабельки исходит. Ежели ладно скроена, никакой окаян с хвостом не перековырнёт.

Покшт: (ладонями касается родительских плеч) И мне заново слышится этот чудовищный ваш фатализм, унаследованный от Востока. Оберните же лица к морю. Гляньте ему в глаза. Не будьте вы морефобами, лелейте в себе морелюбов. Это потребует с вас большого упорного самосоздания и особливой прозóрливости. Ничего уже в том не поделать. Наипервым из тех свершений, по моему глубокому представлению, должна бы стать оговорённая выше коровка, оставленная вплоть до лета с целью дальнейшего исполнения мясо-молочных работ. Это и есть моя такая прозóрливость. Я душевно и компанейски привязан к нашенской коровёнке.

Пауза. Родители смотрят на Покшта, распростершего руки, с нескрываемым обожанием

Мать: (крестится) Преповедник!

Отец: (крестится) Матрос Божеской корабельки. А я-то язык хотел повыдёргивать. Божье слово унять. Свысока отношался. Вот ты каков есть, Казимир. Принижаю перед тобою колена (преклоняет колени). Вертай ты моё лицо в которую хочешь сторону. Обуздай нас, этаких непрозóрливых, блудящих по окаянской тьме безо всякой нутряной освещённости.

Отец стоит на коленях, а мать облачает Покшта в сутану

2 сцена

Сельский храм заполняется прихожанами. Покшт несмело взирает на них, ёрзает под новым своим одеянием, неловко себя ощущает в виду изрядной толпы

Святошка: (шёпотом) Клирик.

Прихожанин I: Молоденький.

Вероника: Сексуаленький.

Прихожанин I: Тсс, Вероника. Уже почти возвещает.

Святошка подаёт Покшту требник

Святошка: Начинайте (взмахивает обеими руками).

Прихожанин II звонит в колокольцы

Вероника: Уютненький.

Прихожанин I: Тсс, Вероника.

Долгая пауза. Покшт озирает аудиторию

Покшт: (вполголоса Святошке) А где оргáн?

Святошка: (полушёпотом) Уволили мы органиста. Пропойца он был. Вы уж нас побраните.

Покшт листает требник и захлопывает его

Покшт: (глубоко вдыхает, закрывает глаза и разражается речью) Любезные. Формалогически я говорить не стану. Начну с поруганий. Мне бросается прямо в глаза сразу ряд неустройств. Наипервейшим из них я полагаю непомерное опорожнение стопок. Чем более наш литовец, ведомый дурным инстинктом, вливает в себя пиянства, тем более низко он упадает в глазах у женства и дамства. Но женственный пол проявляет себя в супротивной ответности. Каковая усугубляет не только пьяниц, но и злостных табачных куряк. К тем двум неустройствам оне являют ещё и третье – половую развратность. Женщины нашей нации, ведомые подлым инстинктом сквозь пьяный угар и трубочную прокуренность, побуждают наших еле живых мужчин, а побудив охмуряют своими половыми пороками. Что в этот случай проделывают мужчины? Мужчины не видят зги. Они полупьяные и курные. Всё за них исполняет павшая женская половинность. Каковым является качество у подобного полового действа? Никаковым. Это будет сплошь услужение гиблой похоти. Каковой в состоянии зародиться литовец от подобного полового действа? Неупотребный. Качества от него будет мало, Отчизне один урон. Лучше подобной женщине последовать к женскому доктору и за невеликую мзду продать ему эту свою брюхатость. Доктор знает работу. Погрузивши ладонь в половизну, он вытащит подобного соплемянника за одно его ухо и отправит на поселение в мусорку. Поскольку неважно, что народился, а он стал бы поганить Отечество. Он либо дебил, посрамитель священного имя Отчизны, либо заядлый вор при своём законе. Воровайством теперь пробавляется треть нашего населения. Опасаюсь, что их бедные матери вовремя не успели пройти к женскому доктору.

Вероника теряет сознание и падает на пол

Святошка: Вероника. Зовите доктора.

Прихожанин I: Тсс, очухивается девка.

Покшт: (невзирая на шум, делает новый глубокий вдох и продолжает) Таковое будет моё прорицание относительно вашей развратности. Но теперь об ином предмете. Вот вы органиста отчислили. Говорите, что жуткий пропойца. А другого нанять не торопитесь. Ждёте, что Божии ангелы станут для вас бряцать на оргáнах? И достойного хорового мастера тоже, небось, не имеете? Всякий поёт как ни попадя. Слыхал я подобное пение. Извиняйте меня за резкость, но больно уж вы, любезные, воете. Всякий ревёт как может необработанным голосом. Ведь Бог нам вложил песнопение, дабы почтили мы Его гимном и душу свою превысили. Но в рассуждении этого надобно выполнить песню мастеровито, с художеством. Она обязана течь не побоку, как речная извилина, в низменной горизонтальности. Она обязана вертикально вздыматься, како дым из трубы. Лишь таковая песенная направленность достигнет до задремавшего Господа, постановит нашенский дух и придаст нам инициативности. А вторичный этап – обращаемость ликом к морю. Обернём все статýлки, святые иконки и Господа Бога нашего в упомянутом направлении. Пусть небесное воинство первым из наших сограждан отрясёт летаргический сон. А вдогонку и сами мы обернёмся. Перестроим церквы, чтобы могли мы славить Господа нашего и в одночасье пребывать лицом к морю. Токмо в море я вижу литовца изрядного качества. Токмо там всенародный дух может всячески изливаться. Сотворим подобную благонародность, и сможем тогда умереть в сознании, что наша Отчизна да здравствует. Это вам утверждаю я – Казимир Покшт, с предоставленной мне трибуны. Неизменно рядом с чётками или нательным крестиком имейте настоящую вещь (достаёт компас). Компас посодействует вам ориентироваться по свету. Озаботьтесь чем более чаще взирать в направлении Запада. Восток есть недомогание, Запад – превозмогание, а в море плавает вся духовная мощность. Храбро с нею совокупляйтесь, и не страшитесь, что отстояние от неё непомерно. Таково моё слово, на том и покончу.

Пауза

Вероника: (вскрикивает) Браво!

Прихожанин I: Тсс, Вероника. Это ж Господня обитель.

Вероника: Ну такой неизгибаемый, такой эротический, я не могу.

Святошка: (взвизгивает) Декадант он. Заступник всякого радикальства! Гнать его напрочь, выскочку! Он обгадил покои Господа нашего.

Прихожанин I: Мистикёр!

Прихожанин II: Популиз!

Святошка: (воинственно) Так обчистим обитель Божию и одеяние слуги Божьего от декадантского тела!

Прихлынувшая толпа срывает с Покшта сутану и уносит её.

К потрясённому Покшту подходит Вероника

Вероника: Простите меня, декадант. Я чуть затронута мелким развратом, но хотела до вас обратиться, а мне позволительно будет носить указанный вами предмет?

Покшт: (грустно) Компас? На здоровие.

Вероника: Мне прямо беда, всю дорогу жуткое самомнение: которого парня выбрать. Который располагается от меня на Запад или который против меня на Восток, фасом к морю. Смеяться-то никому не заказано, а я вот брешу-брешу и никак не выберу. И что это вам приключилось? Вы такой зажигательный говорун. Вы плачете – и никак иначе!

Покшт: (в слезах) Народность меня не любит. Не вторит моим озарениям.

Вероника: А вы на худой-то конец утрудитесь женщину полюбить. С женщиной проще. Там, конечно, всё гораздо горизонтальнее, но зато большая приятность от подлежачего исполнения. Извиняйте меня, гулячую. Буквами не владею.

Покшт: Не бывает острее боли, чем когда народность тебя не любит. Не бывает сильнее грусти...

Вероника: Вы прямо насквозь исхудаете. Все глаза прослезите (прижимается, обнимает и гладит ему голову). А такой до сих пор молоденький, сексуаленький. Клирик вы мой, херувимчик, ну не могу. Разве народность вас так приласкает, разве так жарко обнимет? Народность только и может, что помрачает. И кому ж вы такой уродились, такой эротический декадант, что обобщаетесь только с народностью. Народность разве кого утешит. Только паскудные женщины одни утешать умеют. У вас вся жизнь спереди. Может, станете многие годы спустя наилучший любовник народности. А я тогда буду лежать на самом глубоком дне моря, народом туда опрокинута. Раз уже накопили такую любовность, вы её широко вручайте Отчизне, но сдачу вам поцелуями выплатят женщины. К нам оберните лицо. Мы заметно более верные, чем ваше хвалебное море. Бывайте благословенны. Руководитесь собственным компасом, верю, он возведёт вас на женщину бесподобного качества. Вот вам небольшой поцелуйчик от любящей вас Вероники (целует Покшта). Побегу, а не то разомлеюсь и позволю вам изготовить внесвадебного литовчика, а после доктор тащи его наружу клещами. Побегу.

Вероника убегает

3 сцена

1926 год. Каунас. Студенческое общежитие. Саля сидит, опустив босые ноги в сосуд с водой. Пишет отзывы на стихи досаждающих ей графоманов

Саля: (пишет и тут же читает) Мир тебе, Дитя Треволнений. За стихи благодарствуй, но им у нас нет применения. Не оттуда должно исходить подобающее стихотворство. Не в ту духовную щель обмакивал ты перо своё (вкладывает письмо в конверт и берёт другой бумажный листок). Привет и тебе, Придорожная Пыль. И чем ты нас, друг, одарил? Ты это именуешь стихами? Откуда ты выудил столько уродливых слов? Или почтенному сочинителю данная брань представляется весьма эротичной? От подобной поэзии у женщины мокнут и набухают, как сам ты бесстыдно выразился, одни лишь траурные подглазья. Ибо это прискорбно – знать, что сиятельные мужи облапят, обслюнят и проглотят самую накрахмаленную любовь. Подозреваю любезного адресата в пристрастии к мерзкому Шопенгауэру, который также располагает женщину в ряду болезненных вожделений. Ты очень дурной человек, если такое вообразил о любви. Любовь созидается чувством, не сквернословием черни. Не смей нам больше ничего посылать (топает ножкой и обдаёт брызгами пол). Пшёл к черту, любезный. Пшёл к черту!

Входит Миля, завёрнутая в одеяло

Миля: Саля, ты когда будешь спать?

Саля: Миля, подружка моя! Как могу я заснуть, если во мне скопилась вся мировая печаль. Мне печально, сладко и горько. Хочу лететь, умирать, воскресать. Люблю Господа, Родину. Русских терпеть не могу. Они – волки севера, они страшные, но ещё страшнее поляки. Они растоптали Вильнюс, вырвали наше сердце. Знаешь, что я тебе скажу (зовёт её сесть и придвинуться ближе). Обмокни ноги в воду.

Миля: Саля...

Саля: Я решила быть словно Жанна. Словно Жанна из той Французии. Сяду на белого скакуна, чтобы отмстить, отмстить, отмстить непотребным полякам, отобрать у них Вильнюс, покуда не уязвят меня. Миля, разве я толстая?

Миля: Саля, что ты несёшь?

Саля: Поляки есть кровопийцы, змеюки, обвившие сердце. Они уязвят меня... в палец и я паду со своего скакуна, буду я в бездну падать недели, месяцы и века, всё глубже и глубже туда, где меня никто не отыщет. И тут Он меня обретёт.

Миля: Саля, кто это Он?

Саля: Я не знаю. Нéкто, кого я так полюблю (закрывает глаза). Я даже сейчас так люблю Его. Во мне пробудилась женщина, а куда её подевать, кому себя поручить, подобно букету белейших лилий? Всё бы Ему отдала, всю себя и тебя, Миля, никого мне не жалко. Но где Он – тот суженый? Женатый, премногодетный, священнослуживый – мне всё неважно. Только бы не поляк (внезапно мрачнеет). Миля, я попросила опустить ноги в воду.

Миля: Саля, но я не хочу.

Саля: Не хочешь, чтобы я была счастлива?

Миля: Хочу, только не знаю, как помогут этому мои ноги.

Саля: Миля, разве ты ничего не чувствуешь?

Миля: Ну – нет.

Саля: А я – чуткая. А Он – ещё чутче. В меня Всевышний вложил всю мировую чуткость, а в Него ещё столько же. И если бы он вот сейчас вошёл...

Миля: Саля, но кто его впустит. Третий час по полуночи. Это же девичье общежитие.

Саля: Суженые, вроде Него, обычно входят через окно.

Миля: Священник. Вдобавок женатый. Влезает к тебе в окно...

Саля: Я не знаю, когда и куда Он влезет. Быть может, Он уже стоит у дверей. Быть может, он только идёт по улице. Может быть, он вообще не родился. Может быть, он умирает в ужасающем лазарете в неимоверных корчах. Но, Миля, ежели Он взойдёт, а ты не упрячешь твои костлявые ноги в воду, Он учует запах твоих ступней. И тыкнет в меня перстом: вот какая ты, скажет, я всю мечтал мою жизнь принести тебе в жертву, а ты, оказывается, воняешь. Разве так поступают порядочные Жанны из той Французии?

Миля послушно опускает ноги в сосуд

Миля: Саля, ты пугаешь меня. С такой чуткостью ты покончишь дни жутким себяубийством.

Саля: Себяубийство – не выход. А дни мои с песней летят по жизни, они как слепое скакание Жанны, спешите меня обуздать, ибо я процвету для того, кто окажется первым. Миля, ты такая красивая, такая разумная, полюбят тебя и вонючую, потную, а я толстая, толстая, толстая, мне надо элиминировать все зловредные запахи, которыми выделяется женщина. Так желаю и так страшусь этой первой встречи. Так желаю, чтобы случилось несбыточное. Желаю цветов, скакуна желаю, хочу, чтобы где-нибудь сбоку стоял поляк, злобный такой, с мечом, и чтобы Он защитил меня от поляка. Чтобы море было кругом, а я на песчаной отмели пот омывала с ног. И он меня там обрёл бы. Сказал бы, Саля, влезай наконец в башмаки, хотя не такие они для меня зловредные – эти твои потливые стопы. И не такое терпели. Стисну зубы и выдержу. Абы только мы вместе. Миля, тебе приходилось когда-нибудь видеть море?

Миля: Ты, Саля, не шутишь? Я в самом деле красивая?

Саля: Миля, ты прямо сошла с холстов Микеля Ангела.

Миля: Мудрый, Саля, ты человек. Летим, спустя испытания, прямиком к Балтийскому морю.

Саля: Путинаса только что сдали.

Миля: Господи, мне он такой обаятельный!

Саля: А море совершенно секретное.

Миля: Господи, помоги (крестится)! Я и не думаю покушаться на мужчин твоей королевской рати. Лишь позволь мне тихонько его почитать, тайком его славить у алтаря твоих тенистых аллей.

4 сцена

Саля и Миля у моря

Миля: Саля, так мы с тобой ну никогда не приблизимся к морю.

Саля: Миля, ты лучше лети одна. А я хочу медленно подойти. Хочу медленно увидеть его. Пасть на колени подобно Колумбу, который прозревает свою Америнку.

Миля: (видит море) Аaa...

Саля: (немного отстав от Мили и моря ещё не видя) Миля, какое оно?

Миля: Большое.

Саля: Наверное, ты ошиблась, подруга, это ещё не оно. Море большим не бывает.

Миля: Как не бывает, Саля?

Саля: Море бывает огромным, а большим – никогда.

Миля: Саля, оно всё голубое.

Саля восходит на дюну и видит море

Саля: Миля, это ещё не оно!

Миля: А кто же тогда, Саля? Как же?

Саля: Не то, о котором я грезила. Моё было мельче. Нет в человеке такого помысла, чтобы это объять (плачет).

Миля: Саля, ну ещё… оно великолепное.

Саля: Это слёзы радости. Мне хочется нагишом раздеться. Влететь в него, погрузиться, его полноте отдаться... Но тут мириады людей, и, вероятно, что в их сумятице – Он. Не хочу, чтобы он увидел меня такую. Толстую и ни про что не годную.

Миля: Саля, но ты нездорова.

Саля: Не следует так тривиально меня утешать. Летим же, подруга, туда, где пребудем лишь море и мы. Со стихией желательно соотнестись без побочных взглядов. А с Ним я лучше увижусь горестной городской зимой. Когда под грубой одеждой, подобно созревшему плоду, я скрою своё вредоносное тело. Поторопимся, Миля, отсюда.

Пройдя в укромное место, девушки переодеваются в купальные костюмы. Несмело бредут по морскому прибою. Испытав известное разочарование от холодной и волнистой воды, они готовятся выйти на берег.

На берегу стоит Покшт, но девушки его покуда не видят

Миля: (облизывает своё запястье) Саля, как солоно! Лизни, подруга, ладошку.

Саля: Я, Миля, не стану себя лизать. Объявляю бойкот своей плоти, такая она коварная. И пока она будет такая толстая, я к ней не касаюсь.

Девушки видят Покшта. Саля пугается и прячется за Милю

Саля: Миля, а он тут давно?

Миля: (Покшту) Давно ли тут уважаемый? Вы не глухой вдобавок? Нет ли желания чуточку оборотиться и не смущать добродетель в Сале?

Покшт: (кричит с берега) Не имейте меня в виду! Я стою лицом к морю.

Миля: Саля, а вдруг это Он?

Саля: Миля, откуда я знаю. Если Он, тогда следует говорить изо всей строгости. Покажи ему от меня, до чего я несгибаемая и непреложная.

Миля: Сале весьма неловко, что такой завидный мужчина в неё впирает свою пытливость.

Покшт: Я принципиальнейше полагаю стоять лицом к морю.

Миля: Я про это же самое. Уважаемый оголтело стоит лицом к Сале. А Сале, когда на неё так смотрят, кажется, будто она без всего.

Покшт: Категорически нежелательно, чтобы наша Литва из любезности сызнова отворотилась от моря.

Миля: Уважаемый так засекречен. Но мог бы и нас понять. Мы взираем на это дело с точки своего положения.

Покшт: В данном разе меня не волнует интерес вашего положения. Я склонен мыслить державно.

Миля: (Сале) Ну, как тебе смотрится, это Он?

Саля: Миля, я так и не знаю. Подруга, втяни живот. Поскольку ежели это Он, то жутко несправедливо запоминать меня вместе с твоим пухлым животиком. Спроси, кого он тут ждёт?

Миля: Уважаемый ждёт кого-то? А может, наш друг это какой-нибудь пограничник, который призван с державным упорством глядеть на море? Уважаемый вызволит Салю в случае, если откуда бы ни возьмись из моря поляк?..

Покшт: Я в основном человек науки. Моя насущная цель – полностью оградить всю народность. Таковые одиночные акциденты меня чересчур не трогают.

Миля: (стучит зубами от холода) Саля, ну как, это Он? Я уже продрогла стоять в воде до пояса полуголая. Мне прямо воображается, будто мы, подруга, вдвоём русалки, а нас рыбак подловил. Плюём на него и уходим.

Саля: Миля, ещё не время.

Миля: Саля, ты слышала? Поодиночно ты его не волнуешь. Ты занимаешь его лишь комплексно, без отрыва от всей народности.

Саля: Миля, ты его не постигла. Это были потуги выразить нам, что подобный жестокий случай, вроде того твоего зверски взявшегося поляка, он пытается напрочь элиминировать за грани возможного. Миля, а он даже славный.

Миля: (Покшту) Уважаемый разве располагает каким-то маузером, что такая готовность нас защищать?

Покшт: (смеётся) Маузер? Нет. Вооруженье моё в основном это провидчества и всякого рода счисления.

Миля: И кого это вы примерно счисляете?

Покшт: Счислений имеется множество. Исчисляю, как применить усилия наших мускулов. Куда поместить ресурсы умственных разумений. Словом, сисхематически на бумажной листве тщусь безупречно располагать всю литовскую населённость. Привожу к порядку народную нашу хозяйственность. Исчисляю вместимость Отечества.

Миля: (Сале) Видишь, до чего интересный. (Покшту) И как, вместимая наша Литва?

Покшт: В селения как бы уже не вмещается. Но вам, юным женщинам, нашей цветущей поросли, это мало ещё должно занимать.

Саля: (не выдерживает) Ошибочно числишь, товарищ. Поскольку вся женщина умещается в одном слове, и это тебе известно.

Миля: Саля, ну ты это зря. Он же дитё науки. Преисполняет серьёзное вычисление.

Покшт: Вся женщина – в слове?

Саля: „Любовь“ называется это слово. Компактно вмещается и вдобавок ещё оставляет место для размещенья возлюбленного. Повысьте процент любви, и вам неотложно вырастет вместимость у всей Отчизны. Поскольку любящий человек на земле не занимает места, а только парит в облаках.

Миля: Саля, не пугай, это Он?

Саля: Нет. Очень сомнительно, чтобы он. Не такой мне впору возлюбленный, который будет вычислять на листве, вмещаюсь ли я в Отечестве.

Миля: Ну хватит, Саля, ты распалилась.

Саля: (Покшту) Толстые мы, ну и что. В нас нехватка изящества! Что ж нам теперь – в отечественности места не занимать? Ты, уважаемый, на себя посмотри! Всю Литву заслонил, нам с Милей пятачка не оставил, где на берег выйти. Вон до чего исполинское море. У самого-то лицо как фигушка. Либо море следует удалить от подобной фигульки, либо следует отворотить лицо таким образом, чтобы море перед ним было, но в море не было нас.

Пауза

Покшт: Извиняйте за всё. Грозные вы являетесь женщины. И речь ваша грозная.

Покшт уходит. Саля утыкается Миле в спину и плачет

Саля: Миля, он ещё здесь?

Миля: Погнала ты его, ушёл прочь.

Саля: Миля, это был Он.

Миля: Так ведь нет же, Саля, неправда.

Саля: Он, Миля. Он меня комплексно любит. В контексте, с народностью. Меня он ещё не видит. Не замечает, не постигает. Но это, Миля, был Он. Ты меня для Него заслонила. Я прикрылась холодным прибоем.

Миля: Так зачем ты с ним, Саля, настолько ультимативно? Так бестрепетно с ним?

Саля: Пока не время для нашей встречи. Много ещё незавершённых трудов отягощают Отечество, а мужчины озаботились ими. Неужели мы будем эгоистически их мешать в этих суровых трудах? Мы должны терпеливо ждать, когда подойдёт наша очередь. Женщина в любви уже умещается, а мужчина ещё не весь. Мне видится очень страшным это несовпадение по размеру. Двигаемся по такому случаю к берегу, накинем одежды, спрячем бесстыдное тело, которое в своей единичности мужчинам пока не нужно. Вообразим себя комплексно, во всенародном контексте и будем ловить наслаждение.

Миля: Саля, что же нам делать? Я обожаю мужчину, который превыше всех любит Господа. Ты готовишься возлюбить мужчину, который поклоняется всей народности.

Саля: Ну а кто нас полюбит?

Миля: Кто ж нас полюбит?

Саля: Кто-нибудь, может, и нас полюбит. Вернёмся, подружка, в Каунас. Наши дни словно праздник, Миля, они словно вишенья цвет, не теряй их, подруженька, праздно, ибо им повторения нет.

5 сцена

Kаунас. На постаменте с раскрытым зонтом стоит Гярбутавичюс, седой длинноволосый экстравагантный старец. Вокруг него роится мещанство.

Саля и Миля подходят к Гярбутавичюсу

Гярбутавичюс: Вас волнует, кто я как таковой? Я – миф. Я – легенда. Я не пишу поэзию. Я сею стихи среди вас. Вы сами в грядущем напишете обо мне в евангелиях. Я живу по ту сторону, в мире незримом, которому имя – искусство.

Kовненка I: Ты поляк, Гербутович. В Кракове проживаешь. Всё про тебя знаем.

Гярбутавичюс: О нет, не поляк. Я эссеист! Вот моя национальность. А родина мне – искусство. О ней вы ещё услышите. Она прогреметь не замедлит. Выступит из неё вещий гений на убогую нашу Литву.

Kовненка I: Ты хулитель неистовый. Беги до своих поляков, раз так неугодна Литва.

Гярбутавичюс: Я телевизионер. Прозренье имею, уличаю важную визию! Гений является из великого далека (показывает пальцем в небо).

На улице является Покшт. Толпа, разъярённая Гярбутавичюсом, обращается в его сторону

Миля: Саля, гляди, это же Он.

Саля: Миля, загороди. Рано ему видеть меня. Вслушаемся, что Он вещает, какое лобзание шлёт народу. Я прямо всасываю эту его любовь. Миля, не трепещу ли я?

Покшт: Вопрошаете, кто мы есть таковые? Литвины мы, фаталисты, самая разнесчастная нация. Так по-державному вышло, что созревание нашей народности проходило среди великанов. Тут русский большой произрос, там лях допустил побеги, немец вплоть присоседился. Сплюснули наши литвинство, и что у нас нонече есть, то и есть: народность, которую мы не в силах горизонтально ширить. Мы, любезные, с вами стиснуты.

Kовненка I: А ты заместо нас не ори. Понаплодилось тут эссеистов. Я, если хочешь знать, вполне себя чувствую расположительно на этой Литве.

Покшт: Я, любезная, вслух поименовал наличное бедствие нашей народности, но любезным согражданам не сказал, как из него вылазить. (возвысив голос) А вылазить следует нижеизложенно. Когда стены тебя кругом ограничили, надо спасаться чрез потолок (кажет пальцем в небо). Нацию растить по-вертикальному. Вызволим из опасности наше заброшенное литвинство. Выведем новую одноплемённость из мешаных наших пород. Приподымем литовцу качество, оборотим лицом к морю и велим министеру просвещения озаботиться нашенской обороной. Наш качественный земляк, пускай вовсю безоружный, но он в одиночку сильнее, чем шесть со здоровенными маузерами. Лишь таковое направление роста я для Литвы провижу: по качеству вертикальности.

Kовненка I: Враги тебя подослали Литву безоружить, от маузеров отрешать.

Толпа возвращается к Гярбутавичюсу

Саля: Миля, скорее отсюда. Пока он ещё не заметил, с кем напрямик соотносится.

Миля и Саля сливаются с толпой

Гярбутавичюс: Прислушайся, беспросветная чернь, что тебе возвещает пришлец из страны артизма эссеистическими словами! Сурова Литва к своим гениям. Как Дантовские круги адовы. Трудно выбрести гению из навоза данной страны. Если вдруг нарождает себя исполин, умственный дальнозорец, так его эта Родина пытается всячески вывести из ума и ещё с довольствием препровождает до тихого себяубийства. Но я прозреваю намного вдаль. Этот гигант уж близится. Душу в вас отыскать. Народную возвысить идею. Литву исцелить от серой посредности. Сурова Литва, это угрюмый, неприветливый край, но тут Он родится и тут в забвенности обнаружит древний народ, который вы суетно засидели своими широкими жопами.

Kовненка I: Не Пилсудский – имя этому твому гению? Вот кому невтерпёж задавить нас польскими жопами. Не поступимся нашей Литвой. (Поднимает кулак и скандирует) Не поступимся Литвой!

Ковненский хор: (вразнобой) Не поступимся Литвой!

Kовненка I: Не сдадимся гениям.

Ковненский хор: Не сдадимся гениям!

Kовненка I: Оборонимся от окрестных исполинов!

Ковненский хор: Окрестных исполинов!

Kовненка I: А нам теперь очень занятно, чего ты стоишь тут под зонтиком. Это гадатели польской погоды тебе прислали шифровку, и поляк-эссеист поджидает большого дождя?

Гярбутавичюс: Нет меня тут в помине. Я есть миф, я легенда, дошедшая с того края. Я в артизме живу. В одиночестве я коснею под зонтиком, поскольку в стране артизма ливень, и ливень, и ливень. Ленивый подлинный ливень. Ленивый, поскольку вечный. А всё, что вечно, никогда никуда не спешит. Это вы всё торопитесь всуе, пока мельтешение ваше не пресечёт гигант врождённой духовности.

Голос из толпы: Чудище Коммунарское!

Все глядят на приближение монстра

Kовненка I: Oх, народ, разбегайся! Коммунар наступает на нас и плюётся листовками.

На сцене являются четверо сплетённых мужчин, существующих как один организм и на манер дракона шевелящий головами, руками, ногами

I голова Чудища Коммунарского: Скобари.

II голова: Агитаторы.

III голова: Очистите бочки.

IV голова: Уступите свою трибуну представителям трудового народа.

Толпа отступает в глубину сцены. Лишь Саля наивно сближается с Коммунарским Чудищем

I голова: Ну что, неблагодарные подлецы...

II голова: Лакеи всемирного капитала...

III голова: Проводите фашизацию трудового народа?

Миля подбегает, пытается утянуть Салю, но та, не замечая подругу, гладит II-ую голову

Саля: Какой особенный, какой невиданный.

II голова выражает явное удовольствие

IV голова: Зажали в угол бедняцкое трудящееся крестьянство...

I голова: Злобная диктатура скупердяев, банкёров и кровопийц.

IV голова: Продали сельскую óбщину британскому империализму.

Покшт: Вы имеете виды на неплановую миграцию?

Все головы Чудища обращаются к Покшту

III голова: В виду мы имели реакционную, клерикальную, дармоедскую буржуáзию!

Покшт: (догадавшись о несовпадении концептуалий) Извините.

IV голова: В виду мы имели правящую национальную клику!

Покшт: Извините, я вас превратно воспринял.

Головы обращаются к Гярбутавичюсу

III голова: А ты, товарищ, идёшь за нами?

IV голова: А может, в целом принадлежишь троцкистам–оппортунистам?

Гярбутавичюс: Я всего лишь пришелец из края артизма. Послан сюда приветить грядущего национального гения.

I голова: Гений уже на месте. Рабочий класс и есть величайший гений для всех времён и народов.

III голова: А сам не хотел бы вступить в нашенскую проф-ячейку?

Гярбутавичюс: Увы, мой врождённый артизм не позволяет объединяться ни в какие союзы земной принадлежности.

I голова: А как твой артизм относится к победе трудящихся масс?

IV голова: Всеобщей...

III голова: ...и полной.

Гярбутавичюс: Артизм обеспокоен по этому поводу. Не хочет преуменьшать опасность мужицкой нетёсанности. Ибо эта последняя может не уловить изящной игривости эссеизма.

I голова: Прислужник ты, меньшевик. Глашатай правящей клики.

Гярбутавичюс: Отчасти я с вами полностью солидарен. Искусство есть меньшевизм. Но кое-где оставляю право для тихого несогласия.

Саля: (гладит) Какой ласковый, глупенький. Идейный такой, просто прелесть.

Миля: Саля, ты совсем спятила. Прочь от него, укусит.

II голова: (Сaле) Товарищ, как звать тебя?

Саля: Саля. А это вот Миля.

II голова: Вижу, что ты испытуешь заинтригованность к нашим взглядам. Как-нибудь приходи в райком.

Саля: А женщин вы тоже любите? Во всенародной любовности вы оставляете место для слабой женщины?

Все головы: (хором) Любим...

II голова: ...некоторых.

I голова: Особую любовь мы питаем к товарищ Розе из Люксембурга.

III голова: А кого мы не любим – кулачек…

IV голова: Гнусных капиталисток...

I голова: И британских империалисток.

III голова: Поскольку они нас всех неприкрыто...

IV голова: ...угнетают и эксплутатируют.

II голова: Мы более ориентированы на бедняцкие слои девушек.

Саля: Какая интересная ориентация. Смешной ты, такой наивный.

Kовненка I: (кричит) Женщины, сторонитесь. Не дозволяйте Четвероглавому заглянуть вам в глаза. Не то заразит ваш неопытный ум своими страшными убеждениями. Промоскалёвский монстер! Паразит краснорожий. Глотай по-быстрому, раз приспичило, ляхов и эссеистов, и тащи отсюда своё грязное туловище.

III голова: Не смей клеветать, фашистка!

IV голова: Ибо можем тебе не оставить места в нашем творческом плане.

I голова: Придёт конец угнетателям, эксплутатáрам и эссеистам, когда страну будет править ЧК.

Kовненка I: Люди, вы это слышите? Поляки уже не в моде. Чéками стали пугать. (скандирует) Не поступимся Литвой! Не поступимся Литвой!

Ковненский хор: Не поступимся Литвой!

Kовненка I: Не позволим себя начистить всяким драконам и чехам!

Ковненский хор: Драконам и чехам.

Покшт: Женщины, мужичúны, размыслите вы по-державному.

III голова: Заграничный экспóртер, прочь с наших глав, долой!

IV голова: Долой британских империалов!

I голова: Меньшевичьих соцдемов!

II голова: Артистов-троцкистов, лакеев, оппортунистов, кулаков, реактивных клерикалистов, чёрных ватиканских приспешников, ростовщиков крестьянствующей бедноты!

Саля: (гладит, любуется) Господи, ну такой пустослов. До того активный.

II голова: Графьёв, приказчиков, скаутов, плутокрадов, банкёров, бочкарей, циркачей, жонглёров, угнетателей, вредителей, паразитов!

Слышатся выстрелы в направлении Чудища о четырёх головах. Дракон съёживается, все четыре головы коротко, но протяжно вскрикивают. Ещё несколько выстрелов сражают Чудище, и оно падает на колени

Саля: За что?

Kовненка I: Не поступим... (умолкает на полуслове).

I голова: И совсем не больно.

III голова: Не больно.

II голова: (смотрит на Салю) Совсем нестрашно.

IV голова: Только холодно.

I голова: Только немножко мрачно.

III голова: Немножечко.

IV голова: И печально.

I голова: Безмерно.

II голова: Но совершенно нестрашно.

Чудище умирает. Миля оттаскивает Салю прочь

6 сцена

Саля и Миля в Париже

Саля: Миля, я себя чувствую такой голой-голой перед этим великолепным городом. Париж. Он огромен. Он опутан вековою историей, а я перед ним раздета. Он мудрый, а я глупенькая. Он безупречность, он совершенство, он удивляется: что в нём делает, зачем до него касается такая никчёмная девочка.

Миля: Саля, и ты опять начинаешь.

Приближается яркая, модно одетая Геля

Геля: Хорошо ли я слышу? Товарочки из Литвы?

Саля: (кивает) Саля.

Миля: Миля.

Геля: Геля. (тычет пальцем в девушек, запоминая их имена) Саля, Миля.

Саля: (показывает на Гелю) Геля.

Все вместе: (показывают друг на друга пальцами) Саля, Миля, Геля. Геля, Миля, Саля.

Геля: Девушки давненько в Париже?

Миля: Два дня.

Саля: Такой он большой, различный.

Миля: Замучались.

Саля: Лувр, Версаль, Эйфéль, Марсовые поля, Монмартр. И так тянет всё это обозреть, увезти в Литву под видом воспоминания. Подмывает его обнять, а город не поддаётся человеческому обнятию.

Геля: Не там вы, девушки, его ищете. Он не фиакрами жив, а тавернами, подворотнями, кварталами отверженных парижан. В поту его подлинность. В телесной продажности. Если желаете, могу перед вами явить неподдельную гримасу Парижа.

Миля: Нам и фиакра вполне бы достало.

Саля: Мы с подругой посовещаемся.

Саля и Миля, отвернувшись от Гели, советуются

Миля: Подружка, мне показалось, она сама из Бордэ. Тут наши женщины трудятся на широте половых недугов.

Саля: Миля, ты её последи. Какая она красивая, симпатическая. Лишь перед ней этот город и может разлапиться во всей полноте.

Миля: Модистка она, я заметила. (Оборачивается к Геле) Извините, уважаемая землячка, только нам нищие не занимательны. Мы остаёмся при своём плане.

Саля: Геля, ты обожди меня. Миленька, дорогуша, свидимся в номере.

Миля: Саля, ты что, сдурела?

Саля: Повторяю, подружка, увидимся вечером в нашем хотэле.

Саля и Геля бросают Милю. Уходят на поиски „подлинного“ Парижа

Геля: Вот он какой – Париж. Голый, без финтифлюшек.

Саля: Геля, гляди, апельсины. Плывут, как плоты по реке. Наверное, это какой-нибудь артистичный парижский перформанс.

Геля: Саля, до чего ты наивна. Это искусство городских богачей. Чем отдать непроданные плоды бедноте, они побросали их в Сену.

Саля: Геля, но это необычайно. Полагаю в виду, что это чудовищно. Как мистично, что живописная видимость, привлекательная для людского глаза, может иметь столь страшную потайную суть.

Геля: Жизнь только и проявляется потайными неоднозначными сутями. Кажется, ранее ты проводила юные дни на её глянцевитой поверхности.

Саля: Геля, этот молодой человек идёт прямо на нас. Он желает вручить весь этот букет? Геля, он в норме?

Подходит Француз – молодой цветочный торговец

Француз: Женщины, покупайте цветок. Или все три за какие-то двадцать су.

Саля: Геля, он что – смущается нас одарить?

Геля: Подруга, ему нужны наши деньги, совсем не мы.

Геля уводит Салю вдаль от Француза

Француз: Будьте счастливы, дамы. Будьте на пике блаженства, ибо вы сэкономили двадцать су. Шлюхи вы капитальные. Курвы заштатные. Помойные куртизанки.

Саля: Геля, что он нам говорит?

Геля: Желает нам счастливейшим образом провести свои дни во Французии и Париже.

Саля: Это он пожелал нам счастья? Этот бедный, несчастный, забытый судьбой человек. Нам, у которых всё есть: здоровье и юные дни, он желает ещё удачи!

Геля: Всесторонней удачи!

Саля: Какой замечательный человек. (показывает Французу на реку) Прогуляйся к реке, приятель. Добудь апельсин. Там они в изобилии, кушай.

Француз: Сама пойди утопись. Господь ещё посчитается с вами. Судьба посмеётся на вас. Пусто будет на вашей могилке, ни один цветочек не прорастёт, если вспомнит, как вы сэкономили вонючие двадцать су.

Саля: И ты будь счастлив, герой. Всяческих перемен тебе! Пускай твоя тяжкая жизнь станет как этот большой оранжевый апельсин.

Француз уходит

Саля: Геля, ты такая блистательная. Красивая, симпатическая, пахучая. Тебе нестрашно блудить посреди бедняков и всяких подонков Парижа?

Геля: Всё нестрашно, если имеется при тебе карманчик, а в карманчике – штучка.

Геля берёт Салину руку и прижимает к кармашку ниже своего живота

Саля: Что это?

Геля: Маузер.

Саля будто ошпаренная отнимает руку

Геля: Я женщина злободневная, уникальная. А злободневность делает женщину непригибаемой. Я ругаюсь, подруга, да. Я нередко припоминаю сотню чертей и вонючими козлами не брезгую. Я даже так могу нализаться, что меня иной раз пошатывает вразвалку, бывало такое.

Саля: Геля, и ты не шутишь?

Геля: Шучу. Часто и очень грубо. Я, Саля, свободная. Жизнь для меня предоставляется праздником. Цвету, вот и радуюсь. Спешу, ибо знаю, что скоро я отцвету насовсем.

Саля: Тебе хорошо цвести, ругаться и напиваться. А меня пригибает это моё неуклюжее тело.

Саля вытаскивает пузырёк и отхлёбывает

Геля: Саля, но ты изумительна. Женщина, дай мне тоже глоток пламенеющей влаги.

Геля берёт у Сали пузырёк

Саля: Подружка, тебе не понравится. Это самый обыкновенный уксус.

Геля: (отпивает и передёргивается при вкусе уксуса) Саля, ты что это пьёшь?!

Саля: Геля, я его потребляю для достижения худобы.

Геля: Все худобы достигнем, когда земля нас покроет. Останутся кожа да кости. А потом и тех не останется. Не будь уж такая комплексная. Полюби своё тело. Саля, оно изумительно.

Саля: Оно толстое и очень собой довольное.

Геля: Подруга, слушай меня. Не будь жертвой мужланства, которое предпочитает нас видеть набором бабских костей и вдобавок со смаком обсасывать эти кости. Стань злободневкой. Не жди, пока тебя распознает мужьё, озабоченное своей политичной и экономной выгодой. Распознавай сама. Таково твоё тело, каковым ты его подашь. Подашь как сокровище, и начнётся из-за него толчея. Груди твои провижу. Это два соблазнительных апельсина, выращенных в Марокке. Завидую им таким. Держись распрямлённо, и тогда твоя грудь ранее остального тела встретит любимого.

Саля: (выставляет вперёд груди) Но это же не совсем прилично.

Геля: Ничего приличнее не бывает. Когда проходишь по улице, думай о собственной заднице. Не надо её вихлять, не надо ею чересчур оттопыривать, она сама себя заострит, когда о ней думаешь. Ноги станови в стороны. Делай шажок, однако шажок абсолютно в себе уверенный. И одно я тебе укажу: не применяй больше уксус.

Саля: Я склонная к полноте. Как же я буду без уксуса?

Геля: Все женщины склонны беспримерно к большой любви. К любви наибольшей. А для того, чтобы выглядеть мельче, привыкай курить папиросу. Знаешь, что я теперь придумала? Айда в Булонь. Подучу я тебя использовать маузер.

Булонский лес. Саля в одной руке держит горящую папиросу, в другой – Гелин маузер. Геля стоит вплотную за ней. Приподнимает Салину руку с маузером

Саля: Геля, мне боязно.

Геля: Маузер – самое злободневное, что мы можем себе позволить. И заодно углядеть мелочизм, в котором барахтается мужьё.

Саля затягивается папиросой и кашляет

Геля: Саля, это мужьё, пока мы без маузера, смотрит на нас как на вещь. Как на продовольственную добавку. Как на приятность, которую норовят держать под ближайшей рукой. Я вот ругаюсь, курю, пью и занимаюсь шалавостью. Их это прямо корячит. Они меня сразу желают. Желают меня полюбить изо всяческих сил. Чтобы опять обернуть меня вещью. Терпеть не могу мужьё. Целься, давай, в скворечник, там – на стволу берёзы. Ненавижу бабьё, которое рекомендуется в качестве продолжателя жизни.

Саля: Геля, ты полагаешь, что у меня достаточно тонкости? Я для тебя красивая?

Геля: Ты обалденная.

Саля: Я так обожаю Господа, родину и мужчин, мне так они дороги, эти странные инополые. И так я сильно недомогаю из-за малой моей завлекательности.

Геля: Никто тебя не обнаружит. Никто не расценит. Разве лишь ты сама. Либо вылитое твоё же подобие. Только женщина верно оценит чужую женственность. Метче нацеливай маузер. Саля, твоя рука будто натянутая стрела. Саля неподражаема. Са-ля, Ми-ля, Ге-ля. Ге-ля мы-ла Са-лю. Саля будто Геля. Геля будто Саля.

Гелина рука скользит по локтю Сали к плечу и далее до груди.

Губами Геля касается Салиной шеи. Саля закрывает глаза

Геля: (шёпотом) Так никто не владеет любовью, как слабая женщина. Разве стоит её делить? Стоит давать мужчинам? Любовь – это наше богатство. Богатство, которое женщины иногда продают за несколько су.

Саля: Геля, но я не знаю...

Геля: Саля, не знай. Знание о любви по преимуществу мужская работа. Женщины крепки в своём несознании. Твёрдо нацеливай маузер. Любовь она лишь дотуда, докуда ты будешь нацелена и не выстрелена. В любви выстреливают мужчины. Мужчины знают любовь словно выстрел маузера. У женщин любовь скорее как жжёная папироса.

Саля: Геля, но я не знаю, по нраву ли это мне.

Геля: Саля, и я не знаю. Я это подлинно вижу прикосновеньем себя. Своих маленьких грудок. Своей миленькой попки. Извечной своей тревожности, что зудит между ног. Саля как будто Геля. Геля – она как ты. Когда мужчина тебя придавит, тогда улетучится всё незнание. Останется лишь наглядная похоть – отмыть в твоей сути собственную негодность. Станешь как рядовая печальная заряжальщица при ненасытности его маузера. Он будет в точности знать, из чего палить по тебе. Ты в точности будешь знать, чем распалят тебя.

Саля стреляет. Раз, другой

Саля: (встряхивается и освобождается) Геля, не знаю, а то, что теперь меж нами, оно у людей пристойно? Я не думаю, нет (стреляет), не думаю, нет, не думаю. Геля, пусти, я не думаю. Я считаю, любовь – это то, что способно делиться и умножаться. Недостойно – всю её загребать себе.

Геля: (печально) Ге-ля лю-бит Са-лю. Са-ля Ге-лю – не?

Саля: Геля, ты такая прекрасная, злободневная, мудрая. Я буду тебе сестрой, а любовником – никогда. Ибо мир так огромен, он пёстр, он красив. И мужчины в нём такие красивые. А уксус настолько сладкий. И всё это во мне суммируется в любовь. И я изготовилась воспарить, полететь, как только меня позовёт любимый.

Геля: Саля любит му-жи-ка?

Саля: Геля, не знаю. Не знаю, люблю я Его или нет. Ещё больше не знаю, как Он об том понимает. Знаю только одно: если б меня отвергли, я бы теперь плыла по реке заодно с прочими апельсинами.

7 сцена

Париж. Квартира Оскара. Оскар сидит у стола лицом к публике. Покшту предложено сесть напротив, спиной к зрителям. Покшт садится. Однако себя ощущает неловко, порывается быть лицом к публике. Встаёт, вынимает компас, устанавливает направление и, вернувшись к столу, садится рядом с Оскаром.

Тот с подозрением наблюдает за странным поведением гостя

Покшт: Меня в виду не держите. Я приверженник данной ориентации. Пребываю, что называется, ликом к морю.

Оскар: Какая нужда мсье привела в мой дом де Пари?

Покшт: Национальная–патриотическая. Я скажу безо всяческих закоулков, форменных нестыковок, просто как бы политикёр почтенному политикёру и нашему амбасадору в парижском городе. Желаю сплотить эмиграцию.

Оскар: Сполотить для цели конкрет?

Покшт: Сплотить в одну кучку.

Оскар: В какую, если не сакре?

Покшт: Если по прямоте, только пока подыскиваю. Предпочтительно заглотить Канаду, массивы Южной Америки и ещё страшно меня песочит африканская пýстынь. Посему я к вам неприкрыто взываю: любезный превосходительный Оскар, не склонитесь ли вы покинуть суетливый Париж ради посланства в Анголезии, куда бы я вам направлял работящих, здоровенных литовцев?

Оскар: Какой внезапный посул!

Покшт: Для вашего превосходства внезапный, а мною изрядно поношенный. Но не лучше ли я вам сперва всё выложу от оснований?

Оскар: Каффе олле, коф чёрный, трубка, сигар, папироза? Вина красные, белые, из ля Прованс, Божоле.

Покшт: Банан, если уважаемый располагает. На своём пытаюсь примере постичь, как упомянутая продовольственная экзотика влияет на литовское тело. Имеются неуценимые наблюдения. Плод Африки не вызывает во мне поноса, ни других недомоганий в области пищеварения. Значится, может литовец, отвергнув убиенную живность, кормиться одною экзотикой и этим себя преподобить чёрному континенту.

Оскар: А простите, мсье...

Покшт: Покшт.

Оскар: Бананов, увы, экскюзе муа, не складирую. Удовлетворите ли вы ананас?

Покшт: Это глотаю с большим затруднением, но тело надо воспитывать, готовить патриотизм к испытаниям. Несите сюда ананас. Как водится, она нас, а мы уж, попросту говоря, её (смеётся, однако, поняв, что Оскару не смешно, спохватывается). Простите за импортное неприличие.

Оскар встаёт и уходит за ананасом

Покшт: И вот ещё что, почитаемый Оскар. Мне больно это вам говорить, поглощая сей ананас, но наша непригибаемость, проще сказать – непреложность, она лишена всякой будущности в совремённой Европе. Сразу забегаю спереди ваших аргументаций. Там, где народность ныне стоит, нам долго не устоять. Не позволят устои.

Покшт встаёт и с волнением меряет шагами комнату

Оскар: (из глубины квартиры) Континуа, мсье Покшт. Я умываю вам ананас.

Покшт: (тихо себе повторяет) Ей долго не устоять. (Громко) Наша гордая непреложность, по моим глубоким воззрениям, есть лишь блистающий метеор, мигнувший на небе. По моему же точному расчислению, живя в окружении между русским, поляком и немцем, нам осталось существовать мало-мальски пятнадцать или же двадцать лет.

Покшт ожидает реакции Оскара, каковая отсутствует

Покшт: Какой с того выход, вопрошаете вы меня? Ответствую. Планомерная эмиграция. Вы мне предлагаете каффе и удивляетесь, зачем это я – литовский Казимир Покшт – предложения вашего не приемлю? Вы национально ошибочны. Патриотично незрелы. Тысячи наших сограждан отдают усилия своих мышц гвиану, бразилу, гондурасу либо колумбу в работе на их плантациях вашего любовного кофия. Разве они в этой солнечной местности посреди ликующих амборигенов, любящих танго, текилу и голую, я извиняюсь, животность, долго пребудут литовцами? Категорически вам объявляю: нет. Не успеют пройти по свету жалкие десять годочков, и хвалёное их литовство будет размолото в кофе и употреблено иноверцами в качестве каффе олле.

Покшт ожидает реакции Оскара, каковая опять отсутствует

Покшт: Вы меня также пытаете, не продрог ли я? Кто знает, возможно, что и продрог. Прохладно у вас на квартире. Но даже бы если я достоял до ледовитой остолбенелости статуй, непозволительно будет литовцу, патриоту своей народности, а таковым же и вы являетесь, мой вызави, метнуть в отопитель угля и меня упасти от ознобности. Сразу ответствую, почему. Потому что наше литовство без видимого порядка расхристано по Новь-Йорку, Бостóну и всякой Чикаге и там его пользуют как орудие для добывания угольных самородков. Насколько ему ещё преть во глубине чужеземных руд? Сотню, тысячу лет? Двадцать, скажу вам приблúженно. В дальнейшем эти литовские принцепсы предстанут америконскими, певучая наша речь извратится в горняцкий сленг и сызнова наше литовство будет потреблено для обтопления штатных америконских бройлеров.

Оскар: Прошу извинять, мсье Покшт. Если вам такой холод, я могу принести дров.

Покшт: Нет, уважаемый Оскар. Мой холод весь нутряного свойства. Наружно я весь потею, как человек Земли. Жарко вообще в Париже. Но глубинно, патриотично, национально – я замерзаю. И страшно меня угрело бы ваше самоопределение посланствовать в Анголезии либо в какой другой африканской стране. На Мадагаскаре. Только там я ещё прозреваю пригодную земляную пустотность, в каковой могла бы длительно сберегаться резервная, а говоря по-нашему, запасная Литва. Ежегодно вы получали бы от меня десять тыщ мужчин, а вкупé и женщин, как я называю их, литвоносцев, не вмещаемых Родиной. Для вас это был бы священный долг уберечь их от контакта с чёрными гражданами, поскольку, я полагаю, неизвинительно, если покуда слабое наше литовство станет вдруг изменять кожный цвет. В виде посланца вы крепко досмотрите их половую жизнь, национально отладите коллективный разврат. Будь нужда тормозить рождаемость – внедряете воздержание. По накоплению и без того обильных продуктовых излишков, позволяете избранным, наиболее двинутым в половом понимании осеменить одну ли, другую соседскую национальную женщину. Непомерно расширив аграрную развитость, возведя чёрный Вильнюс – резервную нашу столицу, а также и чёрный Каунас, если Вильнюс обратно захватит соседний чёрный поляк, – мы дадим окружающим образец наилучшей жизни. Так что за два ста лет материк Африка станет густо засеян чёрно-белыми и другими пёстрыми патриотами нашей народности. Тогда уже сможем вернуться и пригрозить поляку, русскому или немцу по крайности пальцем. И как бы с горячечной ностальгии мы возродим первичную нашу Литву, которая днесь опоганена и поругана чуждым варваром. Таковым как политик я вижу единственный выход для метеора нашей народности, который блистает в небе и вскорости будет затушен.

В комнату возвращается Оскар: в одной руке меч, в другой ананас на подносе

Оскар: Прошу извинять, мсье Покшт. Вы видите, что вам несу?

Покшт: Досконально, почтенный Оскар.

Оскар: Это есть ананас.

Покшт: Как я первоначально упоминал в своей пошлости: раз уж так она нас, мы в долгу не останемся. Фи, какой я вульгарис.

Оскар: Не знаю, мсье Покшт, как вам... Лично мне ун ананас далеко не походит на чёрный литовский хлеб. На белое национальное сало он также не может смахивать. Шершé, о поборник литвинства, отличность от цеппелина. Разрезание не добавит ни крошки мясо. Полагаю, что удивительный план мсье первым делом больно порушит наш кулинарный, утробный патриотизм. А оттуда прямейший путь к покушанью лягушек и другая гадливость. Вот где ошибка мсье. Народность глубочайше таится в желудочных соках.

Покшт: Я, уважаемый, не для потехи готовлю исходный план. Меня к тому понуждает политическое положение. Токмо ценою национального живота своего мы сумеем сберечь все остальные народные органы от принесения в жертву.

Оскар: Хотите, я для вас открою секрет, который вы, моя глубокая просьба, не огласите общественность.

Оскар ставит поднос на стол и садится на своё место. Покшт усаживается рядом с Оскаром. Мужчины склоняются друг к другу

Оскар: Предадимся (поднимает палец кверху).

Покшт: Господу?

Оскар: На Месяц Луны.

Покшт: Как понять?

Оскар: Говорю это как амбасадор, национально причислен Франсэ. Половина Месяца ночью бросать на Рюсь. Et fine. Рюсь накрыта и уничтожна. Литува на восток имеет широкую пограничность с неутральный Месяц Луны. Возможность вязать отноше, слать в него атташе, бедственный колонист. Собирать метеоры, сеять кратери. Словом, соседник покоен, надёжен, не хуже бельгиец.

Покшт: (теряется, не принять ли это за шутку) Мы часто, политикёры, любим выражаться метафорично, а зачастую ради роскошности жертвуем ясность. Скажите, как это будет выглядеть реально разложенным.

Оскар: Рюссия – она вам реально?

Покшт: А как же, любезный Оскар. Часто мне даже как-то неловко от этой её реальности.

Оскар: Месяц – оно вам реально?

Покшт: Неукоснительно. Ежели только Месяц не есть фиктивная выдумка, пустое вообразительство.

Оскар: Так что же вам тут метафорик. Два реально явления нападают один над другой и один другой пришлёпывать.

Покшт: А выразите, почему половина и как ему отделяться?

Оскар: Simple (рассекает мечом ананас на две равные доли).

Пауза

Покшт: А вы с кем-нибудь корреспондировались? Лига Наций упреждена? Литовское управительство?

Оскар: Консультасьон? А с ним (поднимает вверх палец).

Покшт: С Месяцем?

Оскар: С Господом. Я, мсье Покшт, через него получаю разные телевизии. Кушайте ун ананас.

Покшт: Опасаюсь, что как бы и скушаю.

Оскар: Занимательны есть телевизии. Мне было жуткое открывание, когда пришла новость, что это литовское было дело везти в Древнегрецию гордых литвинов: Софоклиса, Гомераса и Сократаса. Я себя чувствовать как мсье, которому неудобно верить Лунным возможностям. А когда я ещё узнал, откуда они привезли героев!..

Покшт: Достопочтенный амбасадор. Меня от ваших телевидéний прошибает национальный пот. Ощущаю, как они меня проницают в самую нутрь.

Оскар: Это мне доступное ощущание. И, знаете, откуда пришли гордые эти литовцы? Из солнечной Атлантиды. Слышали, отчего она потонулась? Не смогла выносить наш сложный литовский националь. Много его наплодилось, а плывучесть ослабла, не хватать разумение мореходности. Правоту вам открою, но не было даже портов! Словом, не было никаких условностей для безопасной полимиграции.

Покшт: (отирает пот со лба) Очень мне это знакомое литовское качество!

Оскар: Материк не вынес народной весомости, ну и капитулировал прямо под воду.

Покшт: Благодарствую, амбасадор, за обильность яств и нетривиальное вúдение нашего мирового происхождения.

Покшт встаёт, ищет, куда бы выйти, мечется по квартире Оскара

Оскар: Тогда они жили в подводности. Засеяли рожью дно. Очень живучая национальность. Обладали посильной армией. Но какая война под водой! Стрелы плавают медленно. Нашлись провидцы, призвавшие карабкаться на континент. Карабкались, но это были такие исполины духовности, что континент под ногами у них крушился как лёд. Поэтому такая обкусанная теперь представляется наша Европа. Пришлось разделиться. Жаль было им европейский континенталь утопить под воду. Один уже так ухлопали. Словом, повылазили кто где мог. Разрослись, утеряли подлинность. Нововещателей наплодили, запели по-грецкому. Римлян пытались изображать. И ждали тысячу лет, страшенные муки терпели, завывая в направлении Месяца голосами волчьих самцов. И завещано было, что Месяц Луны пребудет краеугольным обоснованием, которое всех литовцев сможет в плотности удержать. Ибо тощие континенты Земли не обладают подобной силой, которая вынесла бы такую народность. Вы ушли, мсье Покшт. Вы побоялись моей телевидности. Это непросто – признавать свою прошедшую величавость.

Покшт возвращается и садится возле Оскара

Покшт: Я здесь, уважаемый Оскар. Оттяпайте мне ананас. И знаете, лучше давайте выключим телевидность. И покончим политиканство. Зачастую меня весьма утомляет бесперерывное полиэтическое дебатёрство. Хочется иной раз человечески поговорить с развитыми людьми из народной литовской элиты о наших национальных недомоганиях.

Пол, не выдержав литовской весомости, разверзается и поглощает обоих

ЗАНАВЕС

II ДЕЙСТВИЕ

1 сцена

США. Пилоты Стяпонас и Стасис на празднике литовской авиации в Чикаго агитируют за три доллара прокатиться на самолёте и тем самым поддержать их будущий перелёт в Литву

Стяпонас: Придите и обозрите Америку свысока!

Стасис: Три доллара за полёт.

Стяпонас: Аэроплан не надо изобретать! Плати и лети – тем более на таком оранжевом!

Стасис: Мы одолеем Атлантик! Пособите нам в этой тягости. Поприветствуйте будущий подвиг всего-то жалкими тремя долларами.

Эмигрант: А кто обеспечит гарант, что наш мозолистый даллэр не будет инвестирован прямо ин оушн?

Стасис: Будем беречь ваш доллар пуще живота своего.

Эмигрант: Я за живот пилота на проставлю и цент. Литовец, взлетевший на воздух, это уже практический труп. Поскольку Всевышний назначил ему по земле волочиться.

Стасис: Степ, нас держат за лошадей и на нас не ставят.

Стяпонас: Нас держат вроде карманных воришек, которые нанимали аэроплан, чтобы вынуть у публики доллар.

Стасис: (указывает на подходящего Покшта) Ну вот, хоть бы этого проняла твоя пламенная тирада. Полез в кошелёк.

Близится Покшт

Стяпонас: Сэр желает испытывать на оранжевом аэроплане?

Покшт: (подаёт десять долларов) Извиняйте и благодарствуйте, страшновато. Планы ещё не настолько все воплотились, чтобы я храбро и безбоязненно уселся в аэроплан. Сколько вам не хватает долларов до полного перелёта?

Стасис: Трёх-четырёх тысяч.

Покшт: Я бы достал для вас пару тысяч. Допустим, что наскребу и третью. Но только меня вовсе не занимает избранная направленность.

Стяпонас: Вы, может быть, не дослышали? Мы оба летим в Литву. Подъём из Новь-Йорка, посадка в Каунас.

Покшт: (для себя повторяет) Посадка в Каунас... (Стяпонасу) Каковая цель у вашего подвига?

Стасис: Мы только что вам толковали. Будем славить нашу Литву.

Покшт: Я вопрошаю о практических стимулах вашего начинания.

Стяпонас: Забирайте свой доллар. Это последний чанс не расставаться с ним. Стас, улетаем отсюда.

Стяпонас возвращает Покшту доллары и направляется к самолёту

Покшт: Господа, вы также будете горячиться в полёте через Атланту? В осаждении океанских бурь?

Стасис: В бурях найдутся просветы. Хороший завзятый пилот рулит через бурю не хуже опытного шофера во избежание неприятности. Сожалею, но – меж литовцем и долларом один необъятный просвет.

Покшт: Но я же вам говорю: добуду как-нибудь пару тысяч.

Лётчики оборачиваются к Покшту

Как-нибудь наберу пару тысяч. Но всё же меня беспокоят цели вашего путешествия. В ваших воззваниях ясно сказано: пестовать летучих литовцев.

Стасис: Литовца – исполина небес. Литовца, который не убоится завоевать поднебесье.

Стяпонас: Мы жаждем всех земляков обратить лицом в небосвод.

Покшт: Цель, достойная премии. Тащить его надо с корнем из насиженной почвы. Мох с него ободрать. Дабы он, наподобие птицы, ощутил вкус парения. Лишь следует обозначить место для его планомерной посадки. А для этого, помимо аэроплана, не обойтись без более чёткого плана. Вот в чём таится политичная и патриотичная непрозóрливость. Вы побуждаете нашу народность возноситься к зениту и там делить общее небо с летучим америконцем, планёрствующим англо-кельтом и другим инородным порхателем. Вы её совращаете в небесах утратить националичность!

Стяпонас: Мы всего лишь хотим одолеть Атланта и посадиться в Каунас.

Покшт: А я на это смотрю по-державному. Вы поборники воздушной направленности. Человек изготовился перенять у птицы миграцию. А также литовец, как я его вижу. Таковая веха на этапе к прогрессу. И поэтому непременно следует в точности обозначить место грядущего слёта мигрантов будущей нашей народности. Вылетать из Новь-Йорка – тому я не вижу препонов. Но спускайтесь, друзья, в Анголезию, настоятельно вас умоляю.

Пауза

Стяпонас: Странное, я бы сказал, пожелание. Странное мне как литовцу и в совокупности как пилоту. Не желаю злобно употреблять идейность и отвечу вам попросту: такой полёт на нашем оранжевом технически неприемлем.

Покшт: Вижу я, что на нём неприемлем никакой достойный полёт.

Стасис: Вы смыслите в аэронавтике?

Покшт: Я смыслю по вашим глазам. Раз вам не хватает веры для одоления Вьюжной Атланты в наиузейшем месте, пересеките её наискóсь. Никто ещё так не перелетал океанскую широту. К чему рисковать по мелочи, силиться там, где кто-то уже и пришёл, и осилил. Крупную возьмите игру. Лучше гибель приять от твердыни, что никому не сдавалась, нежели той, которую некто уже ранее разорил.

Стяпонас: Не разумею, который клад вы закопали в Анголии.

Покшт: Братцы, это сказ долгий. Вы летите туда. Ваш беспримерный подвиг ярко озаряет печать. Я между тем забочусь, чтобы по вашем вылете из Новь-Йорка уже начали муровать соответственный аэродром. В случае положительного успеха я образую толпу чёрных граждан, которая вас пламенно встретит овациями и хлоподисментами. Если вы невзначай погибнете, аэродром приноравливаем для будущих колонистов. Всякий литовец пребудет рад возобновить ваш подвиг: на лодках, телегах, а также аэропланах. Сгрудятся все они там, как на пламя слетаются бабочки. Дальнейше воздвигнем памятник двум литовцам-пилотам. Увековечитесь оба герои в легендах, сказаньях и гимнах у чёрных литвинов.

Стяпонас: Простите, любезный земляк, мы пилотируем самолёт, возим по воздуху почту и пассажиров, однако вряд ли поднимем ввысь эти безумные грёзы.

Покшт: Мы все трое пилотируем аэроплан, которому имя Литва. Пилотируем, не имея подлинно грандиозного полётного плана!

Стяпонас: Мы двое летим на Литву.

Стасис: Мы желаем Отечеству нашему доказать, что оно от своих сыновей может дождаться невероятной храбрости.

Покшт: И храбрее всего, говорю вам, рассечь наискóсь всю океаническую Атланту. А опускаться наиболее вдаль от Родины. Не потакайте зевакам. Становите своё представление там, где ему всего наилучше. Зритель всемерно придёт. Зритель нагрянет, где вы только ни будете, лишь бы вы хорошо представляли. А зритель, застигший вас в таком далеке, он много достойней того, что вас в лености и удобности поджидает. Ребята, очень прошу, опускайтеся в Африку. Соединим патриотские, высочайше безумские замыслы! Я вам заверяю жизнь, если вы долетите в целости. Если же вас океан заглотит, я вам заверяю славную нескончаемую посмертность.

Стяпонас: Говорите же, вам вернуть ваши десять долларов?

Покшт: А это ваше последнее слово?

Стяпонас: Могу повторить столько раз, сколько в долларе центов.

Покшт: Что же, тому и быть. Стану молиться за вас. Молиться за ваше безумство. Зачастую так его не хватает нашему земляку, зрячему только в отношении лита, а также доллара. Летите и станьте первыми литовцами посреди ангелов. Внутряйте наше литовское дело посреди сподвижников Божиих. Поскольку весь наш нациализм окончается возле отметки в метр восемьдесят. И в крайне изрядных случаях достигает немногим больше. Возвысьте свою оранжевость в самую исполинскую синеву, а я когда-нибудь её приземлю к африканской черни.

Стяпонас: Слышу, как будто сэр интересуется вышиной литовца?

Покшт: Этим я наиболее озабочен. Мне величайшая цель растить и множить литовца.

Стяпонас: В Лос-Ангеле, ежели вам занимательно, есть глубоко запрятанный бриллиант литовства. Я могу вас туда доставить?

Покшт: А быть может, мы оба могли бы доставиться в этот далёкий город, не слишком себя отрывая от американской почвы?

Стяпонас: Вы убоялись полёта?

Покшт: Символичного – нет, не боюсь. Патриотичного, своенародного. Но ежели речь заходит самому от земли оттолкнуться как физической личности, предпочитаю иметь под собой хляби моря, чем небесную твердь.

2 сцена

Покшт и Стяпонас ожидают в преддверии Голливуда

Стяпонас: Вот он каков – Голливуд. Огромный кинемадром. Тут люди ищут ответа: „дрим“ это или исчадье „бизнеса“? Мечта или только промысел?

Покшт: Дрёма или же дым úз носу? Мировая проблема, также не чуждая нашей нации. То ли пахать и охать о славном опыте, то ли хапать в угоду похоти и надрываться в поту и копоти. О!

Стяпонас: Дилеммы располагают миром. Взлететь с угрозой для риска жизни или остаться и в безопасности дожидать кончину в тёплой своей постели.

Покшт: Вы мастерский интригант. Привезли в Лос-Ангел и всё никак не желаете сказывать, в ком из этого удалённого стейта укрывается диамант литовства.

Стяпонас: Видите ли, я авиатор, однако моя амбиция – спорт. Мы, разумеется, можем в отважных мечтах воображать литовца, парящего среди ангелов. Но, вовремя обуздавши грёзы, мы будем довольны восславить литовца на быстром бегу по земле и с мячиком между ног. Вы могли бы прозреть земляка, игрою в футбол добывшего какую-никакую медаль на мировых аренах?

Покшт: С трудом прозреваю подобное.

Стяпонас: Нужна безопасная площадь, и всё повернётся иначе. Ровность земли нужна. Сколько я повторял властям: строимте стадион. How many раз говорил, что только на стадионах смогут в грядущем сплотиться все патриоты земли нашей. Мы должны провести испытания. Превзойдя футбол и не получив satisfaction, попробуем единить народ при литовском бейсболе. Только в жестоких исканиях мы отыщем род спорта, для которого наилучше приемлемо наше несграбное тело. Ежели никуда себя не приткнём, так и останемся вполне рахитичным народцем.

Покшт: С трудом прозреваю литовца, играющего в бейсбол.

Стяпонас: Мистер Покшт, не спешите. Кто может предугадать! Вдруг – после долгих десятилетий упорного и тягостного труда будут греметь по свету литовцы с бейсбольными битами?

Покшт: Дай Бог им здоровья. А нам – исполнения ваших пророчеств. Может, и вправду бейсбол, как вы только что молвили, прославит нашу Отчизну в просторах Африки.

Входит юный американец Ронни

Стяпонас: А вот и наш провожатый. Один бы я никогда не посмел погрузиться в этот «дрим бизнес». Ронни, где же ты был? Ронни, веди нас прямо к желанному Френку.

Ронни: Ронни вас доведёт докуда угодно.

Стяпонас: Ну же, приятель, указывай путь. Вот она – подлинная Америка: спех, неуспех и вечное довольство собой.

Все трое направляются в Голливуд

Ронни: (отпускает реплики при виде роящихся в Голливуде творческих групп) Привет, мистер Уолт. Я подобрал имя для вашей мышки. Рональд, сэр, как звучит? Рональд – Ronymouse. Джеймс, неужели вы создаёте триллер о гангстерах? Научите его умирать. Застрелите его по правде. Застрелите его, чтобы знал: в мелодрамах лишаются чувств, а в гангстерских лентах за дурную игру лишаются жизни. (указывает Стяпонасу на актёра, переодетого Кинг-Конгом) Не уверен, но полагаю, что это он – brilliant lituano.

Ронни уходит. Стяпонас и Покшт остаются смотреть, как репетируют сцену из фильма „Кинг-Конг”. К камере приближается Актёр, переодетый Кинг-Конгом. У него в руке кукла

Стяпонас: Вот он – литовский подлинный бриллиант.

На сцену выходит покурить Марлен. Покшт на неё неотрывно смотрит

Покшт: Какой всепроницаемый взгляд! Кто по имени сие божество?

Стяпонас: Френк. Френк Великий.

Марлен достаёт сигарету, ищет спички и обращается к Покшту

Марлен: (с немецким акцентом) Matches?

Покшт: (подходит к Марлен) Простите меня за бестыжесть, но вашему нежному великолепию нет во мне слов. А ваш бесподобный акцент является гордым тому подтверждением, что наше литвинство, будучи в достойности обосновано, не даёт оснований страшиться никели… нивелировки. Увы, к порочному табакокурению не пристрастила меня Отчизна, и вашему объёмистому таланту необязательно это занятие. Восторгаюсь при вашем виде, однако я многажды более мог бы воспрять, наблюдая ваш взор посреди целины нашей сцены. А с ещё более превосходным наслаждением я вас увлёк бы с собою к Югу. Америка – это прошлое. Наиновейший мир уже переселяется в Африку, и вашему молодому таланту там самое место. Вы бы играли Варвару и Марту, Бируту и Анну2, поскольку мы вдоволь имеем развратности и добродетели, даже самого трепетного целомудрия среди нашей симпатической женственности. На наши хребты взвалена разноóбразная и весьма урожайная ноша исторической женской доли, не воплощённая в театральной игре. А предмет, не воплощаемый таковым образом, подобен народу, признанному de jure, однако мучительно ждущему, чтобы его признали de facto. Так что я de jure прошу вас последовать вместе и поставить чёрную Анголезию перед фактом.

Стяпонас: Мистер Покшт, это ошибка. Этот недальновидный алмаз представляет германцев. Нашу литовскую душу тут воплощает Френк: мохнатый человек с куклой.

Стяпонас подводит Покшта к Кинг-Конгу

Стяпонас: (касается маски Кинг-Конга) Френк, ты – внутри?

Режиссёр: (Кинг-Конгу) Помни одно, ты горилла. Большущая страшная обезьяна с младенческим сердцем.

Стяпонас: Френк, ты – внутри?

Актёр: (Режиссёру) OK, я есть hudge обезьяна с детским сердцем внутри. Но как я могу её полюбить – женщину кукольного размера? Она для меня мала (бьёт о колено куклу). Она для меня мала.

Стяпонас: Френк...

Актёр: Она для меня мала.

Стяпонас: Френк, ты – внутри?

Актёр: Она для меня мала. (Стяпонасу) Френк – наверху. (Режиссёру) Она для меня мала.

Стяпонас: Френк - наверху?

Актёр: Как я могу её полюбить…

Стяпонас: (Покшту) Френк – наверху.

Покшт: (Стяпонасу) Он её никогда не полюбит. Она для него мала. (Режиссёру в запале) Не принуждайте героя возлюбить то, что для него чересчур мелко. Прививайте к людям высокие идеалы. Он её никогда не полюбит.

Актёр: Она для меня мала.

Покшт: Не заставляйте обезьяну страдать! Дайте ему настоящую женщину.

Актёр: Как могу я её любить?

Покшт: Это животное Африки вправе любить соразмерное животное той же Африки – не меньшее, нежели он. Не выдавайте его за куклу! Скованный узами брака с этим плюшевым существом, он патриотически выродится!

Стяпонас: (ведёт Пошкта под руку). Мистер Покшт, это лишь кинема. Мелодрама для здешних тинейджеров.

Покшт: Вот подобные мылодрамы и слабят нашу национальность. Сколько нашей привлекательной молодёжи сочетается по расчёту! Берут себе в жёны, мужья и любовницы материально беспечного, однако физически неказистого пожилого иноземного подданного. Делают это по бедности, из нищенского убожества в положении нашей слабой страны. Могу предвидеть финал этой типической мылодрамы. Кукла выйдет за обезьяну. Обзаведётся детишками. Как это физически будет исполнено, для меня пока непонятно, ибо верно подмечено, что она для него мала. Однако же контакт состоится. Их дети будут ещё скакать по деревьям, а также мостам Сан-Франчески, однако плюшевые внучата не пожелают ни слышать о своём животном произрождении, ни помнить Родину своего дедушки.

Стяпонас подводит Пошкта к спящему Френку

Стяпонас: Мистер Пошкт, поглядите.

Покшт: Обезьяну заглотит Америка, как уже на раз она поглотила многих моих земляков из Литвы. Таков этот грустный финал нынешней мылодрамы.

Стяпонас: Мистер Пошкт, это он. Френк. Френк Великий.

Стяпонас и Покшт стоят в комнате Френка. На столике – портрет Марлен Дитрих, прислонённый к лампе. Тихо звучит в её исполнении песня „Лили Марлен“.

В постели спит большой человечище – Френк.

Стяпонас: Всего – два метра в длину. Вес точно не знаю. Словом, величайшая глыба литовского духа изо всех мне известных.

Покшт: (открывает и гладит грудь Френка) Не верю своему зрению. И это чистопородный литовец?

Стяпонас: Чистый. Без any добавки.

Покшт: Господи, надо скорейшим образом его переправить на Родину.

Стяпонас: Нет. И больше скажу: не вижу тому причины. Заработок у него тут приличный. Звёзды, конечно, получают побольше, однако ж таким, как Френк, подмастерьям сцены, приподнимателям штанг, носителям кранов и ламп, а также толкателям всяческой сценографии, нету на что пожаловаться. Оплата вполне добротная от щедрот Голливуда. Богатств не снискает, но будет в состоянии прокормить своё гигантское тело. Богатство содержится в том, что Френк на досуге подвизается игроком ЭнБиЭй.

Покшт: (изумлённо) Френк занимается баскетмётом?

Стяпонас: И ещё как! Один из лучших метателей в национальной лиге.

Покшт: Вы не считаете, что народный дух, развившийся в подобную глыбину, требует большего попечения? Вы не думаете сообщить руководству? Непозволительно такое сокровище расходовать на какие-то баски.

Стяпонас: А где бы вы его применили?

Покшт: На выставки можно возить. Как высотное достижение всей нашей нации.

Стяпонас: Да кто туда ходит! Выставки – ерунда. Поглядите на его мускулистость (открывает ноги Френка). Ноги даже в положенье сонливости готовы к побегу на большую дистанцию. В баскетмёте вся его родина. В этом самом я вижу его и всю Литву заодно. Литва ещё себя преподаст! Заявится всему свету через броски великого Френка. Если погибну, сэр, Атлантик не шутка, хочу, чтобы вы напомнили Родине её Френка. Пусть люди познают, что национальное их прибежище – баскетмёт. Пускай они убедятся. Дозвольте Френку окрепнуть в далёком от нас Голливуде, а после везите домой. Пускай стар и млад полюбит великого Френка, услышит его грозный рёв и сам выходит реветь и заполнять трибуны. Такова литовская наша идея. Болеть за себя, болеть всенародно за Френка. Переполнять стадионы, собирать аншлаги. Бежать в одну кучу и в этой куче обожать свою Родину. Будем болеть за Френка. Френк достойно забьёт. Френк чужаков раздавит, он сверху на них двумя руками положит. Френк более всемогущий, чем батальоны противной нам армии. Дозвольте, чтобы он выспался. Ещё не пришла пора вкруг него скучиться. Слишком ещё молода народность для могучего баскетмёта, чтобы в нём отыскать заветного бога. Dream, золотой наш Френк. Dream, а мы покамест за тебя как-нибудь отработаем.

Покшт: Берегись великанов из лос-ангельских „Laker’ов“. И злобствующих режиссёров ихнего кинемá. Бди, чтобы они тебе не всучили местную, америконскую, пустотелую куклу.

Стяпонас и Покшт покидают комнату Френка. Их нагоняет Ронни

Ронни: Нашли диамант?

Стяпонас: Да, сынок, и хотел бы тебя за это благодарить.

Ронни: Голливуд – хорошее хранилище бриллиантов. Сэр, я слыхал, что вы отчаянный лётчик.

Стяпонас: Ещё исполню один полёт и приду в разум. Буду спокойнейший обыватель. Стану ходить в кино.

Ронни: Я Рональд, запомните. Ронни Рейган когда-нибудь вам помашет с экрана.

Стяпонас: Ронни Рейган – созвучие, пригодное для прорыва в звёзды.

Ронни: Сэр, а вы кто по имени?

Стяпонас: Я – попросту Стив.

Ронни: Стив – неплохое имя для прорыва к звёздному небу. Знаете, мистер Стив, у нас похожие цели.

Стяпонас: Тебе я, Ронни, желаю скорейших успехов и, сколь возможно, кратчайшей полоски для взлёта. Мне, между тем, потребна самая длинная взлётная полоса, чтобы достаточно разбежаться.

Ронни: (отдаёт честь) Доброй погоды вам, мистер Стив.

Стяпонас: (отдаёт честь) Добротных сценариев, Ронни.

Покшт: Счастливого полёта, друзья. А я тем временем подамся к чёрному континенту. Тихо, без должного шума, однако с большим размахом по части глубоких исследований.

3 сцена

Саля, Миля и Геля сходят с поезда на каунасском вокзале

Саля: Подружки, o как же мне сладко, что рельсы зашли в тупик и мы окончательно добрались до родной земли. Воспой же, богиня, осанну трём ковненским барышням по возвращении из Парижа. (внезапно мрачнеет и прикрывает глаза) О как же мне горько, как мне печально за тех, чья молодость тут завершилась, ещё не начавшись.

Миля: Саля, ты только что ликовала, пела заздравную песнь.

Геля: Умеет литовская наша земля отличить своего. И, наделив печалью, напоминает ему об истоках.

Саля: Мне горько не за себя. Лишь пажити снежной и ночи морозной ведомо, как чудище вели на расстрел. Подруги, мне вспомнился тот удручающий, трагедийный случай, и мне стало страшно.

Геля: А если я тебе сообщу, что Чудище не погибло?

Саля: К чему пустые надежды!

Миля: Мы сами видели, как пала его четвёртая голова.

Геля: Чудище не убьёшь пулями из простого нагана. Если отрубить ему голову, она вновь отрастёт на плечах у другого.

Саля: Геля, больше не смей играть на моих эмоциях. Говори, Дракон жив?

Геля: Жив, и его головы стали даже умнее. Он уже не такой пустослов. Теперь он предстал Чудищем Литератским.

Саля: Проведите меня к нему! Поэт со своими подружками смело шагает навстречу собрату и его четырём головам.

Миля: Саля, но они же кусают.

Саля: Миля, как бы ни были ядовиты укусы чернильных перьев, но уж кому-кому, а нам, трём юным женщинам, их острия не страшны.

На сцене появляется трёхглавое Чудище Литератское. Две его внешних руки держат раскрытую книгу, остальные в ней пишут.

Руки работают, как хорошо отрегулированный станок

Саля: Бедный, до чего искалеченный. Одной головы лишился. Как тебя звать, страшилище?

Чудище Литератское: Моё точное имя – Тр Фр.

Саля: Господи, ну такой горемычный. Даже язык изувечили.

Геля: Как я уже сообщала во-первых, Чудище наш – не любитель много и впустую болтать. Тр – это значит Третий, Фр – это Третий Фронт. Так что Тр Фр – это новое звучное имя когорте драконописцев.

Миля: Над чем это трудишься, досточтимый Тр Фр, и так дерзостно, энергетически?

Чудище Литератское: Желающих получить ответ просим пройти вместе с нами налево.

Чудище всеми ногами делает шаг на левую половину сцены, Геля и Саля за ним. Миля остаётся на месте

Миля: Саля, подружка, я тебя умоляю, налево больше не надо.

Саля: Миля, я просто ищу для себя убедительного ответа на перипетии жизни. Мне как поэту, а также молоденькой женщине, необходимо испробовать, чем вымощен путь отважного безоглядного следования к неотведанной левизне.

Геля: (заглядывает в записи Чудища Литератского) Саля, это Чудище правит строфы твоих творений!

Саля: Змей, как понимать подобную дерзость?

Чудище Литератское: Желающих получить ответ повторно просим пройти вместе с нами налево.

Чудище Литератское и Саля делают шаг налево. Геля остаётся на месте

Миля: Саля, ты что? Куда ты потом подеваешься после такого срама?

Геля: Саля, будь осторожна. Так далеко налево я за тобой не пойду.

Саля: Ну, злополучное пугало, говори, чем тебе моя лирика не мила?

Чудище Литератское: Мотивы мои таковы, никакой секретности: у ваших, товарищ, стихов недостача конкретности. Когорта драконописцев, в частности, от художника требует ясности. Вот, например, слова: „подруги сиротства“. Следует, не разрушая рифму, сменить их „ударницами производства“. А то любой, понимаете, прихвостень, в лакировке неистов, станет подкапываться под комсомольцев и коммунистов. Трудящимся ни к чему буржузаная акробать, жизнь у них неуклонная, бесполезно её колебать. То же и в отношении заключительного конца, вялого, как вожделение у скопца: ваше бескровное „Весна к ручейку зовёт“, – мы предлагаем сменит решительным: „На горизонте встаёт завод“.

Саля: Как он смешно сочиняет. Скажите, Тр Фр, вы также готовы выступить против церкви? Восстать на самого Бога?

Чудище Литератское: Желающих получить ответ просим пройти налево ещё немного.

Саля делает шаг налево даже несколько раньше, чем Чудище

Вещим драконописцам иная выдана литера: Христа мы не видим отныне в качестве нашего лидера. Несмотря на страдания угнетённых в борьбе за торжество идеала, Христос безыдейно и вызывающе обходился без одеяла. Если бы Иисус записался в наши ряды – милости просим, что ж. Однако нет среди нас отшельников и святош. Мы после смерти не жаждем порхать над землёй в исподнем. Верим только мозолистым и грозовым сегодням! Христос, если ты всемогущ, – прыгни с Голгофы, нукося! Нет, нам потребны кремни – навроде Ленина или Капсукаса. Всех, кто приветствует наступление пролетарского рая, просим пройти налево, решительно и невзирая!

Саля закрывает глаза, и Чудище Литератское обвивает её всем собой

Чудище Литератское: Tррр... Фррр...Tррр... Фррр…

Миля: (кричит) Саля, ты что делаешь?

Геля: Подруга, одумайся. Не допускай в себя эту левую гнусность.

Тело Чудища Литератского развёртывается.

Теперь его четвёртая голова – Саля

Саля: (закрыв глаза, в трансе) Иду с тобой в одном ряду – подруга моего сиротства...

Чудище Литератское: ...ударницами производства нас вся общественность зовёт!

Саля: ...весна! всё так светло и просто!..

Чудище Литератское: ...идёт-гудёт родной завод.

Миля подбегает к Сале

Миля: Саля, отпрянь. Не становись чудовищем!

Геля подходит и бьёт Салю по лицу. Саля прозревает и отрывается от Чудища Литератского

Геля: Подруга, это непростительно, просто нехорошо так забываться в пьянящем политическом трансе.

Чудище Литератское: (уходит) Тррр... Фррр...

Геля: Чем он зачаровал тебя?

Пауза

Саля: Желаю... в Москву.

Миля: Но ты теперь из Парижа.

Саля: В Москву. В Москву. В Москву, сестрёнки мои. Там настоящая жизнь. Богоподобные политруки в кожаных пиджаках. Туда ведут меня звёзды. Пятиконечные, красные. Я вся – целиком в Москве. Здесь одна моя тень, моё далёкое эхо. Здесь у меня дефицит кислорода.

Геля: Навряд ли в Москве обретёт для себя признание злободневная женщина.

Саля: Геля, это Бог не позволяет нам замуж за женатого, священнослуживого либо премногодетного. В Москве его нет. Там Бог не живёт. Там ты, сестричка, нашла бы себе работящую и ласковую жену. Ибо никои запреты любви не стесняют свободной. Миля нашла бы себе православного клирика, а я, мои дорогие товарки, а я, мои милые сёстры…

Миля: А ты, Саля, с кем?

Саля: А я вдруг пожелала замуж за обычного парня.

Геля: Только что в Москву приглашала...

Миля: Политруками пугала.

Саля: Я и в Москве вас не брошу. Мы втроём прошагаем по красным кварталам и площадям Mосквы. Но мой разъединственный будет меня ожидать у себя в деревне. Огромный и неотёсанный. Вонючий, как перегной. С руками, почерневшими от работы. Подлинной, а не надуманной, которой так любит чваниться наше мужское мещанство. Там человек в натуральности. В селении он меня поджидает. Руки уже распростёр. Те руки меня полюбят, а буде я провинюсь, сладкой меня покарают карой. Те губы меня облобзают, в ухо нашепчут подлинные, не подлые, рафинадные, а простые слова любви: „Саля, ты мне жена и затем я люблю тебя“. „Саля, ввиду неслушáния будешь назавтра порота“. Будет он меня бить, словно любить горячительно. Любить меня так, будто бы вскоре убьёт.

Пауза

Миля: Какая же это нечеловеческая любовь.

Геля: Глубоко же запало в тебя их левацкое семя.

Саля: А, может, мне и потребна нечеловеческая. Ибо человеческая любовь меня зачастую корябала боком, как льды по весне нарушают берег. Но так и не отыскалось матёрой ледовой глыбины, которая прочь унесла бы речной опечаленный берег.

4 сцена

Саля, Миля и Геля стоят, взявшись за руки, напротив храма.
Саля и Геля по краям, Миля – посередине

Миля: Саля, ты знаешь, у меня прямо ноги подкашиваются. Геля, я в шоке.

Саля: Миля, не поддавайся. Можно подумать: кто-то в нашей родной стороне всю любовь прикарманил. Ты к ней устремляешься, а в итоге – стучишься лбом об железную дверь. У Гели давно отсюда оскомина. Она себе начала подыскивать обыкновенную женщину, без того между ног, ради чего мы хлопочем, однако способную компенсировать страстью известный мужеский козырь. И я испытывать начинаю тягу к нечеловеческим чувствам. Миля, ты последняя ещё теплишь надежду поспеть на супружеский поезд.

Миля: Геля, а ты как думаешь?

Геля: Девка ты статная. Видная, даже внушительная. А мне скорее по нраву приземистые, склонные к уксусу, в бёдрах узкие. Но мужчине церковному, проводящему дни в обрамленье бесполых ангелов, нужна женственность выпуклая. Чтобы грудь была зримая, задница ощутимая. При такой постановке вопроса ты не только символизируешь нежный женственный пол, ты его сама воплощаешь!

Миля: Подруги, но вы же меня толкаете совратить священника! Восстать против церкви! Отбить у неё любимого!

Геля: Против церкви, Миля, стоять останемся мы. Ты же, как самая храбрая и при своём интересе, пойдёшь в глубину неё.

Саля: Подруга, взгляни на эту каменную постройку. Разве ты в ней усмотришь столько сказочной красоты, сколь её содержится в нашем блистательном женстве? Зябко среди этих камней. Сыро и неуютно. Войди, отогрей. Укройся в тени алтарей, нежностью напитай своей. А когда возлюбленный твой пойдёт исповедовать грешность, ты к нему преклонись. И поведай о своём согрешении. О единственном, в котором повинна. Любовь – вот имя греху твоему. Любовь которую ты питаешь к святому, а также профессору и в итоге к поэту. Любишь поэта, обожаешь его вдохновенность, а ежели он в дополнение ксёндз – то не твой грех. У него в присутствии употребляй всю возможную привлекательность. И вдумчиво слушай, как Бог в ту минуту любезен к слуге своему. Если не выгорит, он останется для тебя исповедником, если же повезёт, станет он тебе мужем.

Геля: Иди же, бей себя в грудь и долой сомнения.

Саля и Геля впихивают Милю в храм. Вскоре храм „сплёвывает“ Милю назад

Саля: Ну же, что он тебе говорил?

Геля: Чем тебя охмурял?

Саля: Миля, ты не молчи.

Миля: Говорил, что видел, как я сидела на лекции в первых рядах.

Саля: Ну же, что он сказал?

Миля: Сказал, что видел, как я сидела в городе близ его дома, утопая в его поэтизмах.

Геля: Чем всё кончилось?

Миля: Сказал, что был поражён, как я молитвенно склонилась у алтаря.

Саля: Ну, а что дальше?

Миля: Сказал, что раз уж так часто нам выпадает нечаянно видеться, не будет ли рационально мне к нему перебраться?

Геля: (переводит дыхание) Глубока церковная святость, прости Господи. Но умыкнули мы одного из ваших – своим суетным, мелким бабским очарованием.

Саля: Миля, а ведь мы одолели.

Миля: Но я не согласна.

Саля: Миля, ты всё порушила? Любовь, что сама воздвигала, на которую он ответил, ты превратила в обывательский фарс?

Миля: Но я не согласна перебираться в его квартиру одна.

Саля: А как ты согласна?

Миля: Как только одна из вас. Как три женщины сразу. Подруги, поехали вместе.

Пауза

Из храма выходит Певец

Саля: Миля, вот он выходит.

Миля: Девочки, что мне делать? Куда теперь подеваться?

Геля: Включаемте, девушки, все свои уникальные чары, пьянящий парфюм, телесные выверты, окружаем со всех сторон служителя Божьего и в качестве трёх безбоязненных охранительниц его тела, провожаем иерарха домой.

Саля: Певец, а также профессор, и при этом отец духовный! Вы являетесь арестованы дружелюбными силами. Вы есть любовная жертва для самой пылкой из нас, вы есть мужнее тело, в котором у нас такая нехватка! Храбро и без боязни вкусите от прелестей наших и не мучьтесь возможными следствиями.

Певец и три девушки в доме Певца. Певец усаживается на стул.
Геля устраивается ближе к окну

Геля: Боюсь огорчить, однако же, по всему, скоро контры нас атакуют.

Саля: (подбегает к окну) Геля, ты захватила маузер?

Геля: Маузер в этой битве нам вряд ли поможет. Вечно длятся сражения между слугами Божьими и бабскими нуждами. Между высшей любовью и той, которой владела распутница Ева. Укропим телеса наибольшим объёмом духóв, дабы отпугивать ангельских дýхов, райскую авиацию, нацеленную свысока поразить нас. Но божескую пехоту этим не отпугнёшь, душок злободневной бабы станет её притягивать как возможно ближе. Сформируемте чёткий план своей обороны. Я беру под защиту Певца, а также поэта, при том и отца духовного. Вы тем временем сами пробуете понемногу отбиться. Так мы пытаемся действовать сдвоенным фронтом. Если у нас не выгорит...

Саля: Зовём Третий Фронт. Драконописца Тр Фр.

Появляется Ксёндз в сопровождении Хора священнослужителей

Ксёндз: Певец, и он же профессор, и он же отец духовный, а также три шалопутницы, возжелавшие Божиих слуг. Просим нас извинить за вторжение.

Саля: Просимте, милые парни, воители духа, безбоязненно в нас вливайтесь!

Ксёндз: Так что дело известное. Дело вполне наглядное. Дело такое, что священнику, мужу великой церкви, не пристало пользовать услужливое внимание сразу троицы барышень. Также ему не пристало ниже с одной супругой делить ту трудно определимую ношу, каковая на него взвалена. Так что я попросил бы двух, которые тут без потребности, покорнейше удалиться.

Геля: Духовные пастыри! Позвольте вам донести, что оскорблённое бабство, забвенное и забитое, в данном случае намеревается за себя постоять. Без экивоков выкладывайте, за каким вы явились… делом.

Ксёндз: Нежелательно, чтобы это событие широко затронуло нашу общественность, включая газетные новости или казённых служащих. Певец, и он же профессор, я мало-мальски осознаю, что духовному созидателю, заполнителю строчек, помимо писчих папирок надобно иметь под рукой женственный идеал, иначе именуемой музой, ну и так далее. К современности церковь успела в себе накопить изрядную толерацию и не препятствует таковым вашим слабостям. Я не думаю, будто подобная связь, ежели так она сопоставлена, хоть на иоту опасна для служителей слова Божия. Опасаюсь, однако, что вы этой связью не ограничитесь.

Певец кашляет

Геля: Ничего нет прекрасней очаровательной женщины на службе у вдохновения. Но ваше такое предположение – художнически незрелое. Даже и стихотворная муза в нашу эпоху не вынесет полового поста. Вы же её толкаете к скотскому проститутству с дюжинным мужичьём, до которого она не охотница. Предлагаете поэтичной музе стать заурядной шлюхой. Предлагаете духовному пастырю возвышать в стихах эротически павшую личность.

Священнослужители подтягиваются к Миле и Сале

Ксёндз: О, земная соперница Высочайшей любви, а также духовная совещательница нашего Песнопевца в его творческом вожделении, муза, и так, и далее. Прямо ответствуйте, имеете вы половую потребность в Певце и также в профессоре? Вы обязуетесь соотноситься с ним в качестве идеала, в виде чего-то возвышенного, наиболее чистого, и так, и далее? Но не как единичный экземпляр приземлённой животности?

Саля: (опережая Милю) Святые мужи, позвольте чувству самоопределиться. Разве способна любовь, пребывая в тисках, воспринять решение? Разве Господь сотворил мужчину и его женщину для того, чтобы впоследствии их отделить друг от друга?

Ксёндз: Бог создал мужчину и только потом женщину как инструмент испытания, как банальный соблазн для достойного мужества. Это бедствие для нашего пола, что испытание оказалось не выдержано.

Саля: Но ведь пол – не выдержка, а поддержка. Поддержка разных полов друг другом. Не терзание он, а – дерзание.

Священники возвращаются к Певцу и Геле

Ксёндз: Певец, и также профессор, иерей, и так, и далее. Прямо мне отвечайте. Насколько у вас меж пастырских важностей и бытовых нелепиц велика потребность в женской телесности? Днесь вопрошаю без околичностей: легко ли соблазнить вас означенной женщине?

Певец покашливает

Геля: Никто не имеет подобной силы для соблазнения, как сладкая женщина. Когда она сбрасывает платок, кажется, будто небо пронизывает смертоносная молния (снимает платочек). Когда поправляет волосы, кажется, будто ветер корчует вековые деревья. Когда, объятая страстью, она порывается отмежеваться от материальных покровов, кажется, будто земля жаждет избавиться от льдистых оков зимы (выпархивает из платья). Женщина – это чудо. Когда в разгаре интимства она распускает нагие груди, кажется, будто из них вскоре начнёт извергаться белая лава, всё на своём пути одаряя жизнью (расстёгивает лифчик). Когда разувает ноги, земная корка пухнет как мужний пол и воздымает босые женские ноги до неизведанной выси (снимает ботинки). Чулки упадают сами. В наличности только жалкий кусок материи для полового прикрытия. Если же и того не останется... Если и этого не останется, – тогда всё, что имеется рядом, будет стремительно вовлечено и навсегда улетучено в вожделенное небо.

Ксёндз: Певец, и также профессор, а также суровая собеседница. Воздержитесь от этого. Вы вся оголились. Вы обнажили голову, и даже так далее. Пора себя возвратить в первозданное состояние.

Геля: Моё подлинное состояние – это распахнутогубый пол.

Ксёндз: Певец, и также профессор, и даже так далее. Мы принуждены в скорейшем порядке ретироваться. Вы применяете запретный в борьбе арсенал. Иерею не подобает разить коллег голыми девками. Выражаем глубокий протест и христианскую скорбь. Вы, однако, определитесь, достойно ли слушать женщин, исповедующих свой грех внутренними губами.

Священники удаляются

Саля: Геля, ты их победила.

Геля: Мы выиграли бой, но не всю войну. Опасайтесь добродетельных дамочек, целомудренниц, которые в этой войне представляют низменную интригу. Языков, для чьей артиллерии неопасно моё обнажённое тело. Ядоносных жал, которые мы должны обезвредить прикрытыми грýдками.

5 сцена

Саля, Миля, Геля и Певец ожидают новой атаки

Геля: О певец, а также профессор, а также нами похищенный. Я, как и вы, склонна свои глаза направлять на женщину. Но должна вас предупредить: наш несравненный пол обладает одним значительным недостатком – обожанием сплетен. Противоядие тут одно – полная безразличность. Я буду бренчать на фоно, Миля – громко петь, Саля меж тем попытается в голос читать свои поэтизмы. К нам обратите свой слух, тем вы себя оградите от вероломного и безжалостного бабья. (Сале) Саля, отвори дверь и впусти насекомых.

Саля открывает дверь, и в дом влетает рой горожанок

Ковненка I: Тоже аппартамент, и как похабно обставлен!

Ковненка II: А – трудился для Боженьки, не ради квартирных удобств.

Ковненка III: Гражданочки, а вы чуете сырость, какую-то зябкость?

Ковненка I: Теплу откуда бы взяться, если живёшь против божьих порядков.

Ковненка II: Ну а которая уже будет сожительница?

Ковненка III: А та, какая из трёх толще надула щёки!

Ковненка I: Больно прозаически смотрится.

Ковненка II: На лице – нехватка вдохновенского опыта.

Ковненка I: Для поэтичной музы ляжки не в меру широковаты и попа не в пример толстая. Может, она перед этим кому служила? Такое просится подозрение, что какая-то она очень трёпанная и списанная, художески и морально потёртая.

Ковненка II: Сударыни, вы не слыхали последнейших стихоблудий нашего Песнопевца, а также профессора?

Ковненка III: Да он стихами не пишет. Как её повстречал, так и влип в хронический стихотворский кризис.

Ковненка II: Может, они обуздали изящные поэтизмы в силу большой загруженности на ложе творения новых тел? Может, на эротическом поприще по ночам вытворяют физические выражи?

Ковненка III: Не первый же месяц, как проживают совместно! По музе мы бы заметили. Пузо пока не являет заметных пухлостей. Видно, их творческий кризис глобального качества: что в художестве, что во всём другом.

Геля играет на пианино, Миля пробует петь, Саля готова читать стихи

Геля: Миля, подружка, переглуши эти тарахтелки музыкальными нотами.

Миля: Геля, когда я в смятении, мне подчас не даётся верхнее „до“.

Геля: Саля, прикрой нас. У Мили ружьё заело. Отбрось балаболок прочь стихотворным залпом.

Саля: Без помолвки и венчанья, без костёла и ксендза, лишь коней безумных ржанье – пыль от звёзд летит в глаза3.

Геля: Он нам дал стремленье к счастью, дал весну хмельней вина, он сердца наполнил страстью, он грехи простит сполна!

Саля: Ни помолвки, ни венчанья, ржанье бешеных коней, тьма ночная – и желанья скачут бешеные в ней!

Геля: Дальше, сестрёнки, вперёд! Мчись, наше время, дарованное мечтами! Геля, Миля, Саля.

Саля: Саля, Миля, Геля.

Миля: Обе вы, Песнопевец и я.

Геля: Мы и наш вдохновенный похищенный.

Саля: Миля и её священный возлюбленный.

Миля: Я, мой любимый Певец и, естественно, вы.

Саля, Миля и Геля беснуются в тишине

Ковненка I: Прямо из кожи лезут. В музы хотят поступить. А самим-то, по абсолютным слухам, не под силу вытянуть даже верхнее „дo“.

Ковненка III: Как между нас говорится, если не подфартило „дo“, не потрафит и «после».

Ковненка II: Милочки, обратите внимание, как Песнопевец, он же профессор, её так и лямзит глазами. Хочет из ейных соков добыть поэтическое вино. Однако не отыскать художного применения кобыльему эликсиру!

Ковненка III: Ляжки, видать, широки. Грудь переразвита. Разве мыслимо применить такую жирную бáбищу?

Ковненка II: При невозможности всю её выпить, пробует нашенский Песнопевец, священный профессор, втянуть её наподобие дыма. Пялит глазами. Но даже под видом дыма, и это заведомо ясно, она для него жирна.

Ковненка I: Можем констинтировать смело и безо всяких около-личностей – вдохновенский кризис!

Ковненка III: Имеем яркий пример, как серая дамочка заполоняет мужчину при неспособности его лирически вдыхновить.

Певец начинает задыхаться

Миля: Геля, переставай звучать, моему любимому вдруг не хватает воздуха.

Саля: Зовём доктора!

Геля: Доктору не успеть.

Ковненка III: Это затруднённое вдыхновение. И ничего тут не сделаешь.

Саля: Убирайтесь отсюда, засорители чистого воздуха! От ваших словес дышать нечем! Бегите быстрее ветра, а ветер оставьте нам. Мухи навозные, прочь!

Миля: (хватает нож) Подруги, я ему в горле прорежу дырочку для вдыхания.

Саля: Миля, клади нож.

Миля: Позвольте ему вдохнуть. Дайте вздохнуть. Я желаю открыть ему новое вдохновение.

Геля: Бросай нож, подружка. Только Певца погубишь. Он уже, видишь, в себя приходит. Уже начинает в такт, ритмически воздыхать. Миля, это его победа. Наше общее достижение. Первый и подлинный человек, которого от скалы человечества себе откололи Миля, Саля и Геля.

Саля: Миля, Геля и я.

Миля: Наша неумолимая троица.

Геля: То, что мы получили в бою – заветная шахта. Пусть нет в ней угля, ни дорогих металлов. Зато в ней можно при помощи шашней женского обаяния, а также скважин мелкого залегания – добывать ископаемую любовь!

6 сцена

Покшт на Мадагаскаре. Один за другим он вбивает в землю железные колышки, продевает в них цепи. Затем цепи привязывает к деревьям

Покшт: (обращается к публике) Дорогие компактно собравшиеся. Господа и также их женщины. Швед, отыскавший землю для своего грядущего проживания, в наибольшущее дерево втыкает викинговый топор, помечая тем самым свои новые приобретения. Мы, как явствует из рисунка, орудия и цепочек, представительствуем народность довольно иного толка. Но я различаю у вас по лицу, сверканию ваших глаз и глупому изумлению, что первоначально вы интригованы, как я тут взялся. Наверное, коротко обрисую.

Корабель, с чьей помощью я выплыл из Нового штатского Йорка, потерпел в Атланте много неистовых бурь. Сколь они были неистовы, ясно уже из того, что пóчесть выживания досталась единственно мне. Мою малую лодку ещё множество дней трепал грозовой океан, пока наконец без еды, сна и чистой воды выбросил к вашему берегу. Но зато эта новая ваша земля моих надежд не испортила. Я перенёс испытание и теперь сытый и удоволенный стою перед вами.

Дорогие мадагаскары, мои нечёсанные товарищи, дикие, девственнные и чернявые предки моих будущих земляков! Как явствует из рисунка, орудия и цепочек, народность Вьюжной Европы, тут представимая мной, обнаружив новое для себя место, не торопится калечить деревьев и по-всякому необузданно поступать с наточенными топорами. Мы на соседскую землю с целью её заселения вперёд себя запускаем корову. И лишь после этого на траву, сочно обкусанную скотиной, пробуем привести всю оставшуюся родню.

Корову я вам предоставлю, когда сюда переселятся наши сородичи. Располагаем разными типажами, но только с лица, ибо модель, говоря по-другому, порода не чересчур многосортная. Различие всё в окраске. Можно подобрать белую, а также чёрную, рыжую или в подпалинах, но увы, для вашего острого глаза, привычного до цветастой экваторной живности, мы не будем в состоянии предложить ярко-зелёных, ни оранжевых колеров, ни даже густой красноты. Ничего в том не сделаешь, такую имеем от Господа красочную эстетику.

Однако я ваше внимание излишне увлёк на домашнюю живность. Вооружитесь терпением. Не за горами то время, когда вы сможете сами её потрогать и даже погладить, а также подёргать за груди. Коровам такое очень приятно. Так добывается молоко. На наших просторах оно обычно бывает белое. А тут я боюсь прогнозировать. Увидим, как местные обстоятельства, по воле которых и вы разукрашены, в плане цветности ассимилируют наше национальное молоко. В целом это скотина вялая, склонная к пассивизму, национальному фатализму и не особенно головатая. И должен предупредить: не пригодная к лаю и верховой езде.

Теперь, будущие сограждане, о нашенском человеке, которого, бурей сюда заброшен, я имею честь представлять.

Наш удалённый предок всю национальную молодость провёл в боренье с лесами. Тщился он для себя оттяпать поболее хлебородных пространств. Пейзаж дремучего леса и хмурое небо умножали его угрюмость, флегматизмы характера. Человек уродился своеобычный, но для тех пространствий типический: несклонный чересчур к разговорам и любитель медленного помышления. Иногда исчерпавши нервическую устойчивость, он тогда по-разному себя разгружает: либо с петлей на шее, либо соседа вилами в бок. Гениев искусственного изящества, также творцов науки мы великих не породили, но и зато попытаемся вкупé с вами в ужасную мешанину генов добавить своей уникальности.

Дорогие мадагаскары, наша народность, признáюсь, не очень обильна учёностью. Сильно мы отстаём по своим культурным параметрам, а также материальным, от перворазрядных наций. Но и другого не скроем: степень вашей пассивности и непривередливость к натуральной природе привадила весь образованный мир обращаться к вашему племени ласково, но без извилин: варвары, чернозадые или попросту дикари.

Если вам занимателен климат, то я скажу напрямик: он у нас дивный. Половину года нас кутает белый тотальный снег. И его невозможно есть, ни потребить другим способом. Лето у нас тянется тройку месяцев. В противность зиме, оно беспримерно точное. Завершается, едва обрываешь первые осенние листья календаря.

Буйство нашей растительности не такое пылкое, как у вас. Растёт, что заранее обусловлено и посажено. Если про что забыл – оно самочинно не вырастет. Таков уже наш человек, такова скотина, таково и растение: при недостаче внутренней действенности и напора, оно дожидает, пока другой обозначит его судьбу.

Завершив урочную жатву, порожденец наших просторов девять нелетних месяцев сидит в ожидании, вроде женщины в положении родов. Нации наших окрестностей, также суровые, северские, они пошли войной на мороз и подписали со стужей крепкую, нерушимую договорённость. А наша народная дипломатия не сумела стакнуться с нашей зимой, ни с братскими ляхами. Ляхов, то бишь поляков, мои земляки также, надеюсь, возьмут с собой. Можно будет потрогать и пощипать за грудки. Поляки такого не любят, но мы их не спросим. Коровы потребны нам для того, чтобы добыть молоко, а ещё они дают мясо. Поляк тоже по малости нужен в нашем будничном обиходе. Потому что внешних врагов, даже на вашем чёрном беспечном материке, необходимо выращивать для сплочения нации в кучу.

Летом наши единородцы обычно терпеть не могут поляков, в зимнее время они в состоянии ненавидеть только оговорённую зиму. Швед, поруганный мною за увечье дерева топором, также ведает зиму. Даже более зверскую. Он, однако, для неё заготовил уйму противных действий. Печки, а также калоши и каучуковые пальто – вот что оберегает шведа от жестокой зимы. Мои же одноплеменники не привычны носить публично калоши, они хворают, они простывают, ну и тогда во храме при восхвалении Господа тонкую литовскую грудь терзают не терроризмы со своей подложной взрывчаткой, но самый обычный, национальный, собственный кашель. Это и пополняет наше стремление обосноваться кучно с чёрной натурою и тем самым вылечить наших извечных спутников: кашель, а также и насморк.

Таково короткое представление вашего грядущего друга – белой моей народности. Ещё упреждаю мужчин: женщины наши красивые. Модели также различные, но цвет непременно один. Все они белые как молоко. В целях ограниченного потемнения можно держать на пляжах при солнце. Тогда они забуревают. Однако же ни одна ещё девушка наших просторов столько не пробыла на солнце, чтобы добыть из кожи вашу природную смуглость. Так что хочу прогнозировать: в первые годы могут они казаться пугливыми. Не поражайтесь этому. Наше дамство тоже не слишком умудрено относительно африканского мужества. Даже сложилось мнение, будто чёрные граждане лазают по деревьям и с ветки высматривают, каковую гражданочку уволочь из стада и с нею побыть в телесном довольстве. Настоятельно умоляю, с первых дней не спешите лезть со всякими глупыми шутками к белым барышням. Их от этого может постигнуть мультикультурный шок. Позднее вы убедитесь сами, как наши пресловутые женщины умеют любезно, ласково, искренне соотноситься.

Также предупреждаю женщин – ваших чёрных супружниц. Наши мужчины приучены видеть женскую грудь в двух жизненных случаях. Когда они бывают ещё младенцами, матери им подают полный млеком сосок. Как только млеко закончится, младенец крепнет, и взгляд на женскую грудь становится для него запретным. Во втором жизненном случае мужчина у нас наблюдает грудь перед близким соитием. Когда искомая барышня, порхавшая у него в мечтах словно femina grata, либо, по-нашему говоря, бывшая долгое время желаемым для него субъектом, превращается в его женщину. Наши мужчины, хлынувшие на чёрную вашу землю, могут весьма изумиться, завидев столько бесхозного, не прикрытого даже тряпицей интимного материала. Особенно я тревожусь о молодёжи, которую эта открытость вашей национальности поразит в самое существо. Ибо мало с вами знакомые вправе беспечно подумать, будто это как раз и есть тот самый обетованный вторичный случай и храбро без упреждения пасть на чёрную дéвицу.

Однако я вновь распростёрся о таковом предмете, которого не могу вам ни показать, ни дать прикоснуться. Так не лучше ли нам обсудить иное, которого ни теперь, ни позднее вы коснуться не сможете. Это история нашей народности, начавшая становиться уже и вашей.

Дорогие мадагаскары, попутчики нашей народности! Страна, которую я вам сюда предоставлю, посреди чащобы средних веков стояла в качестве исполина: от моря и опять же до моря. Одну общность уже имеем. Ваше великолепное государство – оно, как отторгнутый мост между Индийским океаном и Мозамбикским проливом, напоминает про нашу древность. Не берусь углубляться, была ли у нашей неприхотливой нации потребность в стольких морях, но такое стремление было. Наш гордый земляк, не обладая двумя морями, ощущает себя как телега об одном колесе, как юная амазонка, которой необходимость обороняться нарушила всю грудную симметрию, как та же озёрная лодка, движимая одним веслом при нехватке второго, вертится вкруг себя на месте, как злополучный мужчина, которому ветреная природа вручила дорогую мошну для продления рода, но живительное яйцо положила только одно. Есть народы на свете, которым неплохо живётся без никакого моря. Есть и такие в мире, которым достаточно одного. Но имеются же великие владетели нашего света: русские, мадагаскары, янки, а также и мы, которым в одиночное море себя вместить невозможно. Создадим же общую благосостоятельность! Объединим свои устремления и морские запросы. Отыщем, чем доступно прикрыть наши задницы: вам – шоколадные, а также и наши белые. Площадь, каковая пустует и не обработана, засеем всю человеками и сотворим своего гражданина по возможности вертикально! Вам, уважаемым примитивам, не вкусившим от учёности знания, это ещё затруднительно воспринять. Вы гуманное творчество видите чересчур лёжа, то есть на плоском уровне. Но плоское – всегда скудно! Скудно и плоско всё то, что сотворяется залпом и без надлежащего умысла. Создавать для вселенной даровитого гражданина следует основательно, наиболее глубже внутряя семя своих достижений.

Что же, пришла пора от пустословия обратиться к важнейшему, то бишь к тому, что от нынешнего мгновения вас будет препровождать повсюду. Настоятельно меня слушайте своим чёрным сердцем, а также нагими грудями. „„Ли“ – это когда человек начинает распространяться о ливне, а окончить не может. „Ту“ – это когда с восторгом обозначаешь особу нежного пола, даже и чёрнозадую. „Ва“ – это такой удивлённый возглас, при виде старого света, который неизбывно мешается с новым в рассуждении будущности. Теперь призываю вас, которые вовсе не нюхали арифметической мудрости, сплюсовать это всё. Чуете, каковую мощь обретает новая ваша отчизна. Чуете, насколько „ли“ звучнее, чем бывшее „ма“, слышите, насколько „ту“ милее славянского „да“, а также насколько определённее человечное наше „ва“, чем ваше скотинское „га“ – птичное гоготанье гусей и прочих пернатых. „Ma“ и „дa“ мы заменим, „гa“ вымрет само собою как ужаснейший рудимент. Остаётся аннулировать „скар“. Предлагаю его из заду переместить в словесный перёд и, приделав начальную гласность, нашу страну теперь молвить: „Оскар-Литува“… Ну же, попробуем снова. Множество раз повторяйте. Отнимание, плюсование и беззастенчивое членение. Всё это мы уже выстрадали. Всё это предстоит выстрадать и вашему южному климату, ещё не вполне привыкшему к уравнениям нашего человечества. Ну же, вместе: „Литува“. И ещё один раз. Повторять, повторять, повторять. Произносите, когда и духа моего тут не будет. И ждите, пока нашлю на вашу плодовитую родину множество белых граждан, повторяющих промеж себя знакомое вам заклятие.

ЗАНАВЕС

III ДЕЙСТВИЕ

1 сцена

Несколько лет спустя. Саля, Миля и Геля в Каунасе в кафе. Неуютная тишь

Геля: Как поживает Певец, он же...?

Миля: Спасибо.

Геля: И ты замужем, Саля. Как же твой паренёк?..

Саля: Здоровенек.

Миля: Геля, а ты с Антонием? Я слышала, вы...

Геля: Счастливы.

Пауза

Геля: Мне всего хватает, серьёзно.

Миля: Мне – тем более. У нас всего в изобилии...

Саля: А мы приобрели шкаф.

Пауза

Геля: Антоний, конечно, стар. Я, конечно, ему наврала, говоря, что люблю его. Но с Тоником нам вдвоём хорошо.

Миля: А мы с мужем по воскресеньям идём на концерт. Мы сидим постоянно там же, ибо имеем абонемент.

Геля: Саля, а как же ты?

Саля: А на дверцах у нашего шкафа имеется зеркало.

Миля: Зеркало? Ну и что.

Саля: Я в нём увидала своё отображение. И новую отыскала черту. Мышца лица моего как-то наискось от левого глаза разделяется новою впадинкой. На участках, что я держала за свою правовую собственность, кто-то, меня не спросив, роет оборонительные окопы. Я пытаю своё отражение: это кто же на нас теперь нападёт?

Миля: А мне наплевать на старость. Одиночества, правда, боюсь, но морщины меня не пугают.

Геля: Я свои бабские очертания подарила старческой похоти, для которой моё липучее тело никогда не станет излишне дряхлым.

Пауза

Саля: А у меня в тот шкаф поместились все молодые платья.

Миля: И то, что носила в Париже?

Саля: Все до единого.

Пауза

Геля: Саля, а ты с нами не чересчур откровенна. Хорошо вам на пару с мужем?

Саля: Да, мне грех жаловаться. Спим под одним одеялом, и мне от этого так умильно. Он лёгкий и, если наляжет, не ощущаешь себя приплюснутой. И семя его мне нравится, что остаётся внутри. Хорошо, спокойно, когда ты уверена, что у тебя в эротической сфере воцарилась гармония.

Геля: Это брачная жизнь. Опыт сильнее страсти. Матереешь и сознаёшь, что возможно обуздывать чувства и получать удовольствие от супружеской практики.

Пауза

Саля: Конечно, моя любовь уж не такая безумная. Я бы не стала за ней гоняться. Бросили, ну и ладно. Я не летела бы ради неё, как раньше, на самый край света. Но раз она тут под рукой лежит без употребления, глупо не взять себе.

Геля: Я за моим Антонием, подобно юному мотыльку, полечу на родину Тони за моря-океаны на постоянное жительство в Буэнос-Айрес.

Миля: Геля, ты едешь пользоваться богатством Антония, обходиться его служанками и быть благородной дамой. Это не совсем то же самое, что лететь на край света, когда покличет любимый.

Геля: Потребности зреющих женщин имеют склонности к перемене, но сущность та же: лететь за моря-океаны по зову мужчины.

Миля: И очарованно ждать, пока твой заморский принц не загнётся, переписав на тебя имущество.

Пауза

Саля: Я чту своего супруга.

Геля: А я упиваюсь собой, будучи оделена его всемерным вниманием.

Миля: Мой супруг меня по утрам называет Ми. Это его любимая нота. В этот миг себя ощущаю счастливой.

Саля: Подруги, и это всё? Что нам тогда осталось, кроме морщин на лице?

Геля: Та лицевая морщина – лишь продолжение той морщины, которая избороздила мозг. Морщина, которая от ощущений нас переводит в практический смысл. Из легкомысленных девок мы превращаемся в женщин.

Саля: Всё ли так просто? Время настало – и баста? Время оканчивать жизнь, время переставать любить. Время переставать чувствовать и страдать. Как же можно отдаться серости и покою, шкафу, в который засунута прежняя драма юности, абонементу, который наперекор любовным неистовствам предписывает стабильность, а также заграничному Тони, и только за то, что он тебе под ноги постилает богатство? Куда подевалось то время бессонниц и грёз, воздыханий, терзаний и греховных ночей? Наши дни словно песня, как пышный вишнёвый сад, разве можно смириться с тем, что он не придёт назад?

Пауза

Миля: Саля, Геля, пора мне.

Саля: (вспоминает клич юности) Миля, Саля, Геля.

Геля: Саля, пора и мне.

Саля: Геля, Миля, Саля.

Миля: Песнопевец, он же мой муж, любит, если еда подаётся без опозданий.

Геля: Тони меня так балует, но страшно переживает, если я возвращаюсь не вовремя. Будет неизвинительно, если я не доставлю на Родину это слабое сердце, в данное время вручённое мне.

Саля: Но ведь и вы хотели быть кем-то возлюбленными.

Миля: Мы и есть те возлюбленные.

Саля: Но ведь и вы мечтали сами кого-то любить.

Геля: Саля, Миля, пора мне.

Миля: Геля, Саля, и мне.

Геля: Да и тебе уже, Саля.

Саля: Знаю, но не желаю верить. Оставьте мне юность. Хотя бы на час-другой.

Геля: Саля, но это не юность. Это кафе, искажающее реальность музыкой и алкоголем.

Саля: Дайте побыть обманутой. Дайте порадоваться. (видит мужчину, лежащего неподалёку) Чей этот падший муж? Дамы и господа, вы слышите, здесь кто-то забыл своё счастье. Лежит человек без внимания.

Миля: Саля, он с наслаждением спит себе во хмелю.

Саля: Нет, он пришёл с мороза, он озяб и всеми покинут. Господа, тут валяется счастье без призраков жизни. Признайтесь же кто-нибудь, кто его потерял?

Геля: Никому не нужно такое вялое тело.

Саля: Тело совсем не важно. В нём колотится сердце, страстное, разочарованное, бросившее убогую плоть на осужденье толпе. Подруги, помогите это тяжеловесное счастье ко мне дотащить домой. Не оставляйте одну в чаду вожделений.

Геля: Саля, Миля, пора мне.

Миля: Девушки, да и мне пора.

Геля и Миля уходят. Саля подходит к пьяному и пробует его вытащить из кафе

Саля: Мне-то ещё не пора. Я должна попытаться. Поднимайтесь, прохожий, путник моей мечты, я – та самая Жанна, орлеанская дева. Вы меня шли спасать, но вас враги подкосили, так что не обессудьте, ныне спасу вас я. Любимый, непревзойдённый, слабый, вялый, красивый и никому не нужный, только лишь мне одной. Станьте чуть-чуть полегче, я вас подниму с улыбкой. Буду чтить и любить, я также вас допушу в самую сокровенность. Незнакомый, любимый, милый, чудесный, последний.

2 сцена

Покшт вновь, как когда-то, обращается к прихожанам с амвона сельского храма

Святошка: (машет руками) Начинайте.

Покшт: А что же упоминавшийся прежде оргáн?

Святошка: Был, батюшка, был, и хорист был, и органист был, но как стакнулись, так и давай играть в проферанс.

Покшт: Пóлно, я пошутил. Ну давайте, вставайте с колен, рассаживайтесь наконец-то. Рад я опять вас видеть. Дорогие мои сородичи. Симпатики вы мои. Благодарение вашему настоятелю, что уступил мне место. Благодарю и вас, что не поворотили ангелов по направлению моря, что не стали бесповоротно следовать за моим несмышлёным буянством. Были вы для моих озарений непреклонным юрú. Разум вы мой очистили от непригодного ухарства, и за то многажды и сердечно вам исполать.

А теперь к новейшему случаю, оставляя в покое святейших, а также хранителей-ангелов в их заслуженном небе. Наш народ разъезжается. Многие годы промаявшись в национальной давке, где, не дадут мне соврать дорогие наши астматики, иногда мы терпели нехватку воздуха, – свою нелёгкую бытность продолжим на острове. Нация вас избрала среди первых, удостоенных данной ссылки, коя, скажу из практики, приятна до чрезвычайности. Отныне придётся вам жить в сутолоке морей, потому из села Захолустья предлагаю, при вашем общем согласии, переименоваться в село Заморочье. Море, в котором отныне женщины будут бельё полоскать, но из которого, я надеюсь, мужчины не станут поить коней, имеет не наше звучание и для грубого слуха воспринимается несколько мерзостно: Индийский океан. Дабы эти новые воды стали к нам милостивее, меж собой будем звать их попросту: Индика. Второй неприкрытый конец нашей новой Литвы биением своих волн омоет Мозамбикское море. Тут наличествует возможность вводить и другие патриотически языковые замены. Море, близ коего мы будем балдеть и которое станем взбалтывать, зовите по-старому Балтикой. И Чёрным по соответствию наречется море, окрашенное телами чёрных господ.

Далее о самой земле. Она, как вы сразу поняли, там не совсем пустая. Есть на ней города, имеется и столица. Старожилы её именуют как Антананариву, или Антанова грива. Даже и чернокожему ясно, что нашей народности, придавленной вековыми русскими, а также поляками, да и прочими оккупантами, любезна исключительно грива с коня гербовного Витязя. Но одно, согласитесь, дело – чья-то чуждая грива, и в корне другое, когда прибываешь в город по кличке «Антанас».

Оставим, однако, грядущему языкóвые закавычки. Вернёмся до тягот, которые нас поджидают по первости.

Село вы довольно тёмное. Нет у вас кинемá, ни других довольствий, вам и будет легче всего обселить Африку. Единственную приятность вы будете добывать из себя, и это немедля повысит рождаемость. В связи с чем имеется просьба. Дитятю, к земле не преклонную, отнюдь не пихайте в духовное звание. Ежели брезгует землю пахать или боронить, пусть опробует широкую пахоту моря. Взамен чёрной сутаны назначьте ему в подарок ладный полосатый наряд и за великие средства, что припрятали для семинарии, подарите ему корабель. Проживание между Индикой и Мозамбикским морем потребует скорее матросов, чем служителей слова Божия.

Обозначив сии минусы, каковые постигнут нашу народность, переправляюсь к плюсам. Первое дело – климат. Он там имеется дивный. Ни краткого нашего лета, ни длиннейшей зимы, что порою занимает полгода, вы там не обрящете. Всё цветёт, зеленеет полный год напролёт. Но и есть затруднение. Часто от этой зелени и непрерывного зноя начинает вдруг зеленеть представитель родных широт. Такого переменившего цветность любезного земляка необходимо будет по срочности переправить на плоскогорье. Там его уже будут ожидать санатории с чёрненькими сиделками и под названиями, вселяющими теплоту и покой: „Орлёнок“, „Ёлочка“, „Дружба“, „Друскининкай“, „Паланга“. Проведя там несколько месяцев, а иногда весь год, он опустится с плоскогорья, полон сил для обработки новой земли или прежней женщины.

Дешевейшей рабочей силы там без учёта и даже больше. Но эта рабочая сила – нетрудолюбивые негры. Чёрного парня в хозяйство привлечь не проблема. Жильё у чёрных сограждан простое, без лишних удобств. Попросту говоря, это сплетённая из ветвей палатка. Литовский хозяин, задумав разжиться чёрной рабочей силой, много труда не потратит. Достаточно будет ему на своей земле нагрести ветвей и, кое-как их скрепив, изготовить подобные гнёзда. Это для нас не труднее, чем в Иванову ночь хворост насобирать для костра. Изготовив такие гнездовья, необходимо каждое утро тщательно их обойти и отметить на листике численность новосёлов. Если видит литовец, что чёрная масса не чересчур торопится брать предоставленные жилища, можно применить добавочные, уже крайние средства: класть в гнездо мясо, разные сладости, а также спиртное.

Но приручённый негр – ещё не скончание трудностей. У негра всё производит его чёрная женщина, мужчины их берегутся для случки или войны. Если условия мирные, может и так состояться, что этот чёрный работник, плюнув на хлопоты, битый день напролёт будет валяться на солнце. Не торопитесь подобного труженика щедро вознаграждать телесными тумаками. Можно поладить миром. Дать поболее мяса или даже коровьего молока. Негр при таком питании физически укрепится и набранную энергию израсходует у вас на полях.

Если и это не упасёт от крепких традиций лености, необходимо взимать налог с каждой чёрной, а также курчавой на вид головы. Под нажимом подобной платы негр станет искать работу, сиречь – лёгких денег. Предоставив негру такую работу, а при расчёте отняв причитающийся налог, вы понемногу станете его законным владетелем.

Дабы чёрный работник всуе не начал умствовать, будто на острове, где он веками располагался в дикости и босоте, установлено рабство, следует его возлюбить, восхвалить его малый труд и каждое воскресенье пускать на танцы. Если этого не послаблять, можно дождаться до чёрного бунта, который, не усмирённый вовремя, разрастётся в красный. Может и так случиться, что чёрные политруки добропорядочного литовца вполне раскулачат или полностью ликвидируют.

(Достаёт карту Мадагаскара) Как видимо из пейзажа, место для села Заморочье в избытке имеется. Можно близ Индики, можно у Мозамбики, там бури потише. Хотите, устройте порт, как хотите. Есть резоны приткнуться вплотную к Антану, откуда сподручно шастать по праздникам на базар. Избравши место для поселения, дом возводить следует по старине, оставив в соседстве бывших своих односельцев и тем указуя туземцам великий образчик согласия.

Задавайте какой бы то ни был вопрос, без урождённой робости. На том я кончаю.

Пауза

Прихожанин I: Ты мне, любезный, сулишь новую Родину, чтобы я там имел нынешнюю соседку? А сам потерпел бы куру, что каждой весной залезает в твой огород?

Покшт: Господа, а также ихние женщины. Не время ещё и не место...

Святошка: (Прихожанину I) Мой-то прислужник не только что твой огород обчекрыжит, а ещё и стол обгрызёт.

Прихожанин I: Не, это явное угрожательство. Хирение внешних взаимосношений и разгар холодной войны. Что ж, вызов поднят. Будем сражаться на почве боя, друг на друга наставив свои чёрные армии.

Покшт: Не время, да и не место на таком перепутье перегруживать разум застарелыми спорами.

Святошка: Любезные заморочники, я требую складчину! Кто мне от своего хозяйства на короткое время одолжит немного копьеметателей?

Прихожанин II. Я бы со всею душой, соседушка. Если бы ты мне вернула должок за картофель. И в ту же минуту мои чёрные воеводы – к твоим услугам.

Святошка: Давай забирай нас отсюда, народовожатый! Сплоти нашу малую численность ударами стального меча! Столько положим своих и чёрных вдвое того угробим, сколько потребно для укрепления народного духа!

Широко распахиваются двери храма, влетает запыхавшаяся Вероника

Вероника: Литовцы крылятые пали. Они к нам не прилетят.

Покшт: Как это – не прилетят?

Вероника: Вот же вы, сексуаленький. Где вы отбыли столько лет? Вручили мне компас, а им-то, наверное, позабыли. Я до вас прилетела, а они заблудили во мгле.

Покшт: Как так не прилетят?

Вероника: Радио только что сообщило. Литовцы крылятые пали.

Покшт в растерянности слезает с амвона

Святошка: Почтенный народовожатый! Умоляю, пообещайте мне в будущем селении Заморочье место главной инспекторши.

Покшт: Пропадите с моего окоёма.

Святошка: Поскольку в краю, прославленном санитарными неудобствами, необходимо воспользовать благополучие власти.

Покшт: Переселенья не будет. Вы недостойны более того снихождения, чем вы заслужили. (Веронике) Как так не прилетят?

Вероника: Литовцы крылятые пали. Их крылья пропали. Как будто и не бывало…

Покшт: Нет, это чистейшая ложь. Крылатый литовец – в полёте. Наш компас точнее всех, не только он курс указует, но также и время. Ещё не пора им садиться. Не время в нас заронять семена высочайшей небесности. Как это не прилетят? Как такое возможно? (плачет) Как так не прилетят?

Вероника: (приникает к Покшту) Уважаемый декадант, а мне – что за доля! Чуть меня повстречаете, и не можете удерживать слёз. Это что же за чувства, среди которых вы не умеете различить собственную народность и обычную женщину.

Покшт: (всхлипывает) Вероника, в полёте они.

Вероника: Так вы упуститесь на землю. Я в своей бабской утробе что-либо вытворю. Человека или какое исчадие. Это любви неважно. Абы только послаще.

Покшт: Вероника, они в полёте. Крылатые наши мужи. И никакой соблазн их до земли не опустит.

3 сцена

Саля дописывает письмо. Перечитывает его вслух

Саля: Возлюбленный Пётр Петрович. За Шопенгауэра спасибо, но я им вряд ли воспользуюсь, потому что и раньше его листала. Когда-то я его просто терпеть не могла, сегодня я с ним согласна. Как и данный философ, вы совершенно правы. Женщина это пол, по собственной глупости затесавшийся меж бесполым ребёнком и меж подлинным человеком. Кто присвоил женщине имя прекрасного пола, тот был или пьян, или наполовину слеп. Как же можно эти приземистые создания, зауженные в плечах и с толстыми бёдрами, назначить изящным полом? В лучшем случае мы заслуживаем от мужчины сострадания и соития от его щедрот. Ни для кого не тайна: женщинам нужен мужчина. Даже собакам так не нужна близость верховного человека, как бедственной женщине. Женщине нужен властитель, вожатый, хозяин. Пока женщина молода, она вручает свою недолгую прелесть в руки любимого. Когда её тело вянет, становится для людей непригодным, женщина добровольно вручается настоятелю своего прихода.

Простите меня, Петрович. Принимаюсь любить вас совместно со всем Шопенгауэром. Принимаю ваши удары. Чту ваш кулак. Обязуюсь, приняв от вас кару, ни от боли, ни от обиды в будущем не стенать. Вы мой суженый, грубый, неумолимый, вы тот человек, которого я столько искала. Я от вас домогаюсь любви нечистой, зверской, пронзающей женское сердце через её распахнутый пол. Сорвите мои одежды, растерзайте плоть на кусочки, если этого требует ваше нечеловеческое вожделение. Только, я умоляю, не отвергайте. На коленях буду за вами ползать, буду тихой и бессловесной, буду с радостью отзываться на имя, с которым раньше я не умела свыкнуться. Ваша навек Серафима.

Входит Петрович – мужчина, которого Саля выволокла из кафе

Саля: Петрович, вы возвратились! (падает на колени) Ноги вам зацелую, вылижу ваши пальцы и усы обкусаю! Всё теперь сделаю, как потребует ваша страсть. Имя своё забуду, а также призванье поэта, буду тихой, голодной, любовной рабыней. Любимый мой, несравненный, чудесный, последний.

Петрович: Вставай, Серафима. Волосы прибери. Гость у нас. А точнее, так даже два. Дозволяю тебе при гостях называться и отзываться по-старому – Саля.

Саля: Петрович, вы привели на нашу конспиративную площадь посторонних людей? Но я ведь известна в обществе. У меня семья и доброе имя. Дорогой мой, но вы нарушили нашу договорённость: беречь нашу тайную жизнь, в ней оставаться вдвоём, питаться нечеловеческой страстью, запретной для остального света, отторгнутой от других.

Петрович: Ну ты и странная, Серафима. Только что просила прощения, теперь сама нарываешься. Имя я тебе возвратил, семьи твоей я не трогал. Будь в порядке при обществе, достойно прими гостей. Любезный заморский гигант, а также его досточтимый спутник, милости просим. Уважаемая поэтесса, в сторону отложив творческие труды, вашего ожидает вторжения.

Входят Покшт и Френк

Саля: (глядя на Пошкта) Боже милостивый, это вы?

Покшт: Нет, уважаемая, это он (показывает на Френка). Величайший кусок литовства. А я лишь являюсь поклонником вашей всенародной любви. Ценю вас как лирика с уклоном излишне влево. И как искусного пропагатора моих озарений.

Саля: Почему лишь теперь вы явились? После стольких лет пустоты?

Покшт: Не имелось достойного дела. К тому же огромность трудов. Вижу, ваш стол покрывает пишущий лист с лирической любовной поэзией, каковую, надеюсь, я не пресек в её трепетном апогее?

Саля: Я разбила поэзию. Вас, лицом обращённого к морю, я изгнала жестоко.

Покшт: Этого быть не может. Море имеется в нас, и угнать его может из нас один только вор, по прозванию Фатализм. Вы же первая из поэтов, повернувшая женщину в морском направлении. Героиня вашей поэмы, супруга ужá, мне помнится, она в среде наших женщин есть путеводная нить прогресса. Отрекшись от сельских парней, а также наследной земли, смело она отдала себя ползучему гаду. Гад сей и есть устрашающее нас море. Избранная гадом жена – тут легко уже прочитывается нынешняя Литва. Некоим образом... огорчает финал. Литовцы у вас убивают море острейшими косами, что перво-наперво отображает их континентальное мышление. Однако сей миниатюрный казус, неточность грядущего я попрошу вручить в мои научные руки. Обосновавши теоретично, я и практично также его обосную.

Саля: Боже милостивый, это вы. Вы ничего не поняли. Поэма моя о любви. Поэма моя о нас. Женщина стоит в море, мужчина стынет на берегу. И нет никого, кто помог бы соединить эти две стихии в целостный континент.

Петрович: Саля, с тобой человек по-научному соотносится.

Саля: Но ведь мы с ним этим уже занимались. А так хотелось по-человечески с кем-то поговорить.

Петрович: Серафима ужасно любит, простите, Саля, когда мужчины к ней обращаются руганью и кулаками.

Покшт: Не вполне понимаю.

Петрович: Позвольте, я вам покажу.

Саля: Петрович, не смей. (Покшту) Женщина ищет любви. Всю свою жизнь она ищет её одну. Её – на скачущем жеребце. Её – воооружённую маузером. В любви она существует, словно в темнице, и только мечтает, когда постучит к ней возлюбленный. Но в голоде и одиночестве любовь настолько звереет, что способна пожрать хоть кого, абы только мужчина. Раз попробовав запретную мужность, она устоять не в силах. Если её навещает герой её прежних грёз, она говорит ему: слишком поздно. Нету пути обратно. Нет пути назад.

Пауза

Покшт: Если правильно понимаю, вашей целью является категорический взгляд вперёд и никакая оглядка назад. Моё устремление – также национальный прогресс, ускорить который способен приглашённый сюда человек. Честь имею представить: Френк – бог баскетмёта. Человек, чьё вложение сверху в корзину мощно сплотит нашу нацию. Не больно-то располагая армией, а также финансовыми запасами, мы имеем надежду окрепнуть, только кладя в корзину. Снизу и сверху. Набирая и набирая очки для своей народности. Созидая очковый национальный запас.

Саля: Френк, действительно, впечатляющий, исполинских данных, но всё же, как я сказала, мне это поздно.

Петрович: Саля, не огорчай гостей. Исполин, а также почтенный его антипод по высотности, обращаются до тебя в качестве стихотворицы. Дай господам стихов. Они за тем и пришли.

Покшт: Дело, однако же, я бы сказал, несколько деликатнее. Френк, имея такой для литовца нехарактерный рост, а также способность закладывать, ещё лирически не воспет в нашей поэзии. Так вы прикоснитесь к нему пером своего дарования. Выдайте нам поэму о литовском сверхчеловеке. Посвятите Френку стихи. Живописуйте его портрет своими высокопробными виршами. Дайте слова, которыми Френка смогут обóдрить его болельщики в ходе бега и суровой борьбы с чужеземными великанами. Поэзия и физкультура – вещи безмерно близкие. Он поэт в своём спорте, вы снайперша своего ремесла. Он разит своих недругов силовым прорывом, а вы неприятеля устраняете деликатно, окольно.

Саля: Поэтесса и сверхчеловек?

Покшт: Именно! Вы и Френк. Это полные стадионы болеющих патриотов, беззастенчиво скандирующих ваши звучные поэтизмы. Тема, как вы сами вполне разумеете, ещё никем не затронутая. Небывало свежая и возвышенная.

Саля: Тема, и впрямь, небывалая, но в ней, господа, нету места любви.

Покшт: Уважаемая, как – нет? Трибуны, ловящие всякий мужественный позыв! Чуткие к мускульности и скорости! А сколько прыти, утерь, перехватов, побежек, двойных ведений и прочей подвижности! Это подлинное страстилище неуёмной любви!

Саля: Но женщине в ней совершенно не предоставлено места.

Петрович: Тут Серафима права: баскетбол – дело мужское. Я только сейчас додумался: оставьте сверхчеловека мне.

Пауза

Покшт: А вы справитесь?

Петрович: Главное – верить, а я в этого исполина верю. Похожу вокруг, приноровлюсь, узнáю поближе. Тогда и начну создавать его словесный портрет.

Покшт: Вы только, любезный, запомните, у Френка тут никого нету. По ходу создания вы сумеете Френка достаточно пропитать?

Петрович: Уважаемый, вы смеётесь. Я несколько лет жил с сибирской медведицей. Имею отметины на груди, со следами её когтей. Не верите, вот спросите у Сали или у Серафимы.

Покшт: Френк, ну что, вы решаетесь? Он мужчина конкретный. И мне поменьше забот. Обернуть литовца к плетёной корзине всё-таки для меня вторичная цель. Море меня занимает. Морские сплетения.

Петрович: Идём же, великий литовец. Величайший из всех возможных.

Петрович уводит Френка

Покшт: (кричит вдогонку) Френк, я к тебе явлюсь, едва ты будешь лирически тронут этим мужчиной, как только возляжет на стол портрет великого Френка.

Пауза

А можно ему доверять? Этот муж говорил правду?

Саля: Да, у него на теле остались чьи-то следы. Женские или медвежьи.

Покшт: Мы остались наедине. Как-то неловко без Френка.

Саля: Мужчине остаться без Френка не может быть ловко. Если бы так вы остались несколько лет назад, у вас на груди сияли бы мои горячие поцелуи.

Пауза

Покшт: Не всякая дама способна разжечь красноту стыдливости у меня на щеках. Так сказать, ввергнуть меня в чуждую нашей нации политическую окраску.

Саля: А вы не очень-то изменились. Я как парадные одеяния меняла мои идеалы, а вы влачите то же самое рубище. Когда-то я вас хотела неистово целовать за то, что вы были моим идеалом. Теперь я хотела бы только дружески прикоснуться к вашим губам за то, что вы указали мне путь к ещё не избытым страстям.

Покшт: Неужели вы полюбили мяч и корзину?

Саля: Я полюбила сверхчеловека. Не исполина, как Френк, а настоящего сверхчеловека. Позвольте до вас дотронуться. О, первый мой человек и мужчина в конце концов, которого я по юности полагала принцем своих надежд. И ещё я скажу тебе, последний согражданин человечьего пола, которого наделяю собой. Этот пол мне не впору. Я, как пол, безразлична к прогрессивному человечеству и к тёмным его проявлениям. Слаб человек для меня. Я этому полу не верю.

Саля целует Покшта

Покшт: Уважаемая поэт, товарищ моя, наконец: дорогая Саля, почему вы раньше не совершили этот ваш кардинальный поступок?

Саля: Потому что я веровала в любовь. Без удержу целовать мужчину способна женщина, распустившая любовные чувства. А я этим легким лобзанием веско хочу утвердить: любви во мне больше нет. Я познала любовь будучи Жанной-француженкой, я также её познала как Серафима-сучка. Если иметь в виду полный круговорот превращений моей любви, я испробовала целиком всю её нескончаемую палитру. Люди излишне мелки. Люди неимоверно мелки, чтобы ответить моей любви. Буду ждать более решительного ответа, но только не от людей.

Покшт: Дорогая поэт, задавайте вопрос, и я решительно вам отвечу.

Саля: Его невозможно задать. Можно лишь ощутить. Идите своим путём вы, возлюбивший не человека, но его производное – нацию. Я буду искать того, кто превыше всего человечества, кто сильнее всех наций. Если я обрела такую любовь, не постижимую для человечества, значит, я обрету и Его, он мне и даст ответ.

4 сцена

В Каунасе на пустынной улице держит речь Гярбутовичюс

Гярбутовичюс: О, тёмный литовский народ! Валуны, коряги, чертополохи, привычные изображать человека! Готовьтесь услышать, что вам возвестит внутренний ваш сосед – человек из страны артизма, на недоступном для вас языке эссеизма. У вас по внутреннему соседству ныне и снова дождь. Корифеи артизма промокли. Данный внутренний дождь – это пот словесных артистов, ищущих, но не обретших вашего национального сердца. О, наш наружный сосед, мы словно кишечные черви кишим по твоим телесам в тяжких поисках духа. Но это неблагодарное ремесло, этот путаный механизм ваших национальных внутренностей каждый раз неизменно приводит к отверстию вашего ануса. И потому с прискорбием констатирую: национальный ваш организм до сих пор не вырастил ни души, ни сердца. Его жизнь обеспечена безостановочной циркуляцией физического дерьма.

Приближается Покшт

Покшт: По-человечески – я согласен, патриотически – против. Литовскому духу, конечно, недостаёт известного опыта, однако вовсе неверно называть наш народ бессердечным. Он придерживает в себе жалость и даже милость. А иногда проявляет избытки любви и печали.

Гярбутовичюс: Вашими, извиняюсь, устами глаголет персональная личность, иначе сказать – разовый человек. Я же вещаю наподобие зонда, отважно введённого в общественный организм. Не грозит вашей нации ни свирепый инфаркт, ни сердечный приступ, поскольку необходимых органов не обнаружено в вашем народе. Самое, что может случиться страшное – это затвердение внутренностей наряду с излиянием прямо в мозг их затвердевшего содержимого.

Покшт: Не соглашусь не патриотически, ни как вам угодно. Мозг у нашей державы также находится в затвердении и стихию пролетариата он сквозь себя не пустит.

Оба недолго молчат

Уважаемый Гярбутавичюс, ослепительно овладевший чуждыми нам языками: польским и эссеистским. Желаю вам возразить, а также возвысить речь в защиту нашей державы. Но сообщаю с прискорбием: у нас не осталось слушателей. Мы с вами одни.

Гярбутовичюс: Беспардонная ложь. Прошлое внемлет нам – наилучший слушатель, мёртвая немота. Нам также внимает грядущее, не менее воспитанный собеседник: позволяет высказаться и только потом атакует. К ним обращайте речь. Взбудоражьте мыслительной бурей штиль вашего времени. Мир не измéните. Но сотрясёте воздух.

Покшт: Из этого ничего не выйдет. Воздух у нас отравлен, мы всесторонне национально сдавлены.

Гярбутовичюс: Национальная порча воздуха – вот откуда нехватка свежести и бодрящей живности. Отнюдь бы не повредило взамен высокопарных речей сбиться всей нации в кучу и, на манер ветряка, вращать бессловесный воздух.

Покшт: Всю мою жизнь я убил на борьбу с ужасными мельницами, но понемногу понял: даже их у нас нет.

Гярбутовичюс: Так не пора ли им появиться? Наши заветные идеалы разбиваются об морские волны. Лишь познавший сию конфузию старый идеалист в состоянии застолбить дорогу пришельцу из юности. Создадим ему трудность. Соорудим общественное препятствие. Когда он мечом обкорнает наши задеревеневшие крылья, станут ему посильны и прочие вражеские препоны.

Покшт: Только на это мы и годны?

Гярбутовичюс: Это и есть призвание каждого идеалиста: убеждённо стоять на пути у всего молодого.

Покшт: А наши грозные крылья сумеют кружиться по ветру?

Гярбутовичюс: Утомясь от встречных потоков, они покорятся сами. Вращайте левую руку, и пусть ей правая вторит. Юности нужен ветер, задувающий спереди, а вихрь почитает уставших, подветренных. О, искатель дорожных тягот, обретите отраду в том, что вы сами стали для другого помехой.

Покшт: (вращает руками воздух) Вертеть левой, а другой помогать?

Гярбутовичюс: Также и я вам согласен вторить левой рукой, ибо в правой имею зажатый зонтик.

Покшт: Мы подняли ветер.

Гярбутовичюс: Человек лишь первыми помаваниями вызывает собственный ветер. Позднее он утомляется и сам пускает себя по ветру.

Покшт: Уважаемая ветряная мельница, что вы мелете в данный момент?

Гярбутовичюс: Ваше национальное самолюбие обращаю, коллега, в мукý.

Покшт: И сколько мы так намелем?

Гярбутовичюс: Сколь нам позволят держава, здоровье и молодёжность.

Покшт: Всю мою жизнь я отдал идее второй Литвы, но и она распалась.

Гярбутовичюс: Всю мою жизнь я ждал пришествия гения, но и он не придёт.

Покшт: Грустно в народе не обрести желанной ответности.

Гярбутовичюс: Грустно, когда от всех озарений останется покшт! – и всё.

Покшт: Но вы обратите внимание на небесную тучность. Как она вся окрашена кровавым багрянцем.

Гярбутовичюс: Лезьте, приятель, под зонт, млейте от краткой близости мельника.

Покшт забирается под зонт к Гярбутавичюсу

Покшт: Тучи предвещают грозу. Она идёт к нам.

Гярбутовичюс: Идёт, уважаемый, да. Идёт вожделенный дождь кровавых идей.

Гремит гром, бьёт молния

5 сцена

Саля вместе с Чудищем Литератским едет в Москву

Саля: Товарищи, ближние головы. В нашей единой груди бьётся ненастное сердце. Мы в близости сверхчеловека, мы падаем прямо в него. Душу мою не мучьте, скажите мне его имя.

Чудище Литератское: Иосиф Виссарионыч, пожирающий без остатка.

Саля: Иосиф Виссарионыч, ты съешь меня поскорее, вбери меня в ту любовь, что вéдома лишь народам. Я рядовая женщина, из рядовой прослойки, по непонятной ошибке наделённая чувством, у рядовых людей не находящим отклика.

Чудище Литератское: Саля, у тебя заплетаются ноги, не держится голова.

Саля: Это от долгой дороги нескончаемо влево. Товарищи общеголовые, я партии этой достойна, а сверхчеловек – он тоже проводит дни в левизне?

Чудище Литератское: Иосиф Виссарионыч не так налево, как мы. Иосиф Всеживоглотыч – он самая глубь левизны. Нет глубже дороги влево.

Саля: Меня ему поднесите. Любовь мою искупайте глубоко в левизне. Пусть моя бедная кожа будет испещрена поэмой о сверхчеловеке. Ну а пока несёте, сорвите глянец обложки и дайте Всепожиратычу отведать меня не спеша.

Чудище Литератское: Помни, что это опасно. Ведь Всеживоглотная страсть к своей беззаветной партии может в момент поцелуя возлюбленной сердце порвать.

Саля: Я так об этом мечтала! О том, который порвёт моё поющее сердце. Который не губ коснётся, не лба или даже груди, но той трепещущей части, откуда льётся любовь. Сколько раз я велела исступлённому сердцу исторгнуть песню любви. Сердце, не жди покоя, бейся, жизнь воспевая, и, может быть, среди жизни кто-то тебе отзовётся.

Чудище Литератское: Скоро взойдём по ступеням, которые нас приведут прямо к сверхчеловеку. Что же, ступаем левой на гордую эту ступень. Левую утвердив, ставим опять её же. Левой и снова левой. Левой и только ей.

Саля: Постойте, не торопитесь. Так невозможно – сходу. Вымолвите хоть слово, каков он – сверхчеловек?

Чудище Литератское: Всё, что его окружает, так и горит кумачом. Там, где уже ступила сверхчеловечья нога, можно уже не бояться никакого врага. Лик его над землёй светит как раннее солнце, и лишь подойдя поближе ты различаешь черты. Всё наполняет пылом его всенародный голос, его всевидящий глаз и его всепыхтящая трубка.

Саля: Довольно о внешних чертах. Пустите к нему вовнутрь. Несите меня нагую к нему без броских обложек, ведь глубина воздержания не зависит от них. Нация ни одна так перед ним не растает, как женщина, пожелавшая нечеловеческих чувств.

Чудище Литератское: Ступаемте только левой и снова, и снова левой. Левой, левой и левой, моя одноногая рать!

Саля: O, высший Всепоглотитель, тебя я издали чую, как банная нагота чует пришествие пара. А твои раскалённые камни чуют, что я всё ближе, что я домогаюсь любви, твоя отважная Саля?

Чудище Литератское: Левой и сызнова левой. Левой ещё и ещё.

Саля: Стойте, общеголовые, остановите шествие. Всепоглощающий Голос ловлю на просторах Руси. Он говорит: человека нужно сломить сначала. А всяческих бесприданниц он числит стадом скотин.

Чудище Литератское: Левой и снова левой. Левой и только левой. Приданое – наша народность, он должен её принять.

Саля: Конечно, Всепоглотитель скоро её получит, а я разживусь любовью , что в людях не обрела. Иосиф Виссарионыч, самый всечеловечный, надо сломить человека, вот и сломи меня. Испытай моё чувство, страсть во мне утоли.

Чудище Литератское: Левой и снова левой. Левой и только левой. Мы самой глуби достигли. Отсюда, куда ни ступим, окажемся только правей.

Голос: Большевицкая сука! Красная интригантка!

Саля: Товарищи головы, кто это?

Чудище Литератское: Это приданое, Саля. И такова его доля – мужу принадлежать. Стой, женщина, как стояла, лицом ко Всеживоглоту. К нации не обращайся. Стоит тебе обернуться, Иосиф Виссарионыч в камень тебя превратит.

Саля: Но где же сверхчеловек, всадник мой сверхлюбимый?

Чудище Литератское: Всепожиратель здесь. Он вскоре полюбит нас всевожделенной любовью.

Саля: Крепко меня держите, я его ощущаю. Он читает меня. Вот он как отвечает нечеловечьей любви. Вот он как извлекает занозу телесной страсти. Ты для него поэма, он для тебя читатель. Ты – воплощённое слово, он – тебя отпирающий, изымающий глаз. Палец свой послюнив, перевернул меня набок. Не отойдёт от меня пока не захлопнет совсем. Поэма и сверхчитатель. Навеки останусь в нём. Всеживоглотный Иосиф, всеответная Саля. Товарищи, я как щеколда, старая и проржавелая, бесконечные годы стыла я взаперти. Тщетными были отмычки, все, кроме этой последней. Как неизбывно сладко настежь себя распахнуть, выйти в глубокое лево, омыться его благодатью.

Чудище Литератское: Левой и снова левой. Левой и только левой. Всеживоглотный Иосиф Салин постиг поэтизм.

Саля: Несите меня отсюда, Всеживоглотыч кончил. Поиски завершились, он захлопнул меня. Надо сломить человека. Тем более слабую женщину. Жизнь – она только такая. До последнего дня.

6 scena

На сцене в растерянности стоит Саля. Вбегает Покшт

Покшт: Саля, что вы наделали. Вы ошибочно развернули народность в противном направлении!

Саля: Но я всего-навсего хотела любви. Разве это моя вина, что для мужчины важнее народность. И сверхчеловек – он тоже мужчина.

Покшт: Разве время теперь говорить о любви, когда нашей несчастной народности шею грозят свернуть?

Саля: Ну а когда же время? Сколько живу, так и не было подходящего времени, чтобы слабенькая любовь проклюнулась в душах. Время такое странное – вдруг оно наступает, или это, наверное, всё я сама – я сама не вовремя и стремглав захотела жить. Раньше времени я любви не нашла, позже времени я её не узнала, почему это время жаждет меня проклясть?

Покшт: Простите, нехватка времени. Надо успеть то да сё. Дел несметно.

Покшт убегает

Голос: Сволочь ты, коммунистка, политрукская курва.

Саля: Простите, как вы сказали? Кем вы меня назвали? Чувствую, подо мною кто-то разводит костёр. Дымно, душно без воздуха, о, исчислитель вместимости, я не вмещаюсь в народ. В любви мне самое место. При впадении в ненависть тело моё сотрясает вдохновенческий кризис. Не браните меня, умоляю. В народе мне нет любви, я безразличия жажду, ибо глубинная ненависть не даёт мне дышать. Миля! Геля! Петрович! Кто-нибудь, помогите! Кто-нибудь, протяните безразличную руку.

Саля теряет сознание. Входят Врач и Медсестра. Последняя склоняется к Сале

Врач: Пульс?

Медсестра: Низкий, прерывистый.

Врач: Ритм?

Медсестра: Нестабильный.

Врач: Рифма?

Медсестраs: Случайная, лихорадочная.

Врач: Кровь?

Медсестра: Нашей национальности.

Врач: Запишите диагноз: вдохновенческий кризис. Подайте эфирную маску, готовимся к операции.

Саля: (открывает глаза) Умоляю, не надевайте маску. Позвольте мне повернуться своим лицом к смерти.

Врач: (Медсестре) Внутривенную анестезию. Маску не применять. (Сале) Удушаемая пациентка, просьба считать по мере впадения в сон.

Медсестра делает Сале укол

Саля: Один, Господи-боже, один. Два, неужели уже целых два. Три, до чего же противны эти вечные числа. Позвольте хоть напоследок не мерить числами время. Помилуйте ту, которая всю свою жизнь мерила время словами.

Врач: Сыпьте свои слова, лишь бы они помогли вас усыпить поскорее.

Саля: (закрывает глаза)

Двор туманный, двор палатный,
Холод, холод январей.
Мне согреть его позвольте
Чудной сказочкой моей.

О поляке, о святоше,
О столице дураков,
О любви, что так струится
Из девичьих родников.

О прекрасном кавалере –
Он наездник хоть куда,
О жене Певца, о Миле –
Жертве брачного труда.

Как измучилася Геля:
Все мечты – напрасный дым.
Как я в женщинах ошиблась,
Будто худо им одним.

Спит Французия в сугробах,
Апельсины подо льдом,
Чудище бежит по снегу –
И невидимо при том.

Саля так была прекрасна,
В страсти нет её вины...
Спит она, приняв лекарства,
СКАЗКИ САЛИ – сочтены?

Саля засыпает. Аппарат, отмечающий ритм её сердечных ударов, показывает, что она жива. На сцену вбегает Покшт

Покшт: Френк, Френк! Френк! Вы не видели Френка? Это друг мой, товарищ, символ нашей народности. Сокровище непомерное. Вы спрашиваете, высок ли он? Выше я не видал. Глыба, повелитель мяча и корзины, символ, легенда. Нет, просто-напросто Френк. Друг мой, товарищ, последний, единственный. Среди корзинок он исполин, а среди пушек – нет. Мяч, летящий в него, Френк с лёгкостью ловит, а вот летящую пулю может и не поймать. Великан, отзовись! Нам пора обернуться лицом к свирепому морю. Кончились наши игры. Френк, подай голос.

Вбегает Френк

Покшт: Френк, ну и где ты был? Дайте корабль великану, повелителю наших фанатов. Френк, вперёд на Лос-Ангел, пусть тебя там берегут чужестранные ангелы. К морю лицом, литовец. К морю, в котором свет. Кончились наши игры, и нашей площадки нет.

Покшт и Френк садятся на отплывающий корабль. Вдалеке слышны выстрелы

Покшт: Френк, ты слышишь: стреляют? Это не залпы салюта. В море, литовец, гляди. Это наш мощный флот покидает родимый берег. Это наш малый народ штурмом корабль берёт и славит великого Френка. Домой, домой, домой, сограждане дорогие. Не наша это земля. Она опасная, чуждая. Френк, назад не смотри. Стреляют там, салютуют. Корабли упреждают друг друга, чтобы врозь разойтись. Домой, домой, домой, морская моя держава. Кончилось время швартовки, нам в дорогу пора. Вперёд города пустите, не место им на мели, оставьте им больше простора, чтоб развернуться могли. Потом пусть идут местечки – тесные субмарины. И напоследок – деревни и ялики хуторов.

Стоянка – у Скагеррака. Следующая – Гибралтар. Мы наши края назовём новыми именами: Бискаями, Па-де-Калеями, Ла-Маншами, Дарданеллами, Суэцами, Магелланами, Берингами, Босфорами.

Что вырастим, то и съедим, что нам отольётся – выпьем. От моря двинемся к морю, с корабля – на корабль, кого захотим – полюбим, но даже если умрём – не раньше, чем смерть прикажет. Не прежде, чем грянет гром.

К морю лицом, народ мой! К дому лицом своему. Мест на Земле немного. Слишком она тесна. Странно, о чём я плачу? Это морские брызги, а слёз и в помине нету, ну разве только одна. Ну разве одна-другая, разве другая-третья, при виде, как метеор, блиставший на нашем небе, гаснет в морскую воду. Может, одна-другая, когда на моей родимой, моей игровой площадке идейным своим мячом колотит младое племя. Оставьте, мои дорогие, эту свою заботу. Лишь море и волны кругом.

Домой, домой и домой в долгий томительный путь. Домой, домой и домой, если есть ещё кто-нибудь. Домой, кто уснул на века и кому, напротив, не спится. Домой, кто ещё растёт, летит, простирается, мчится. Домой, что в песню вместилось, и все, чей удел немота. Домой, познавшая близость, и та, что ещё чиста. Родная древность – домой, в семени миру не тесно. Элита и чернь – домой, всем дома найдётся место.

Домой, приятели детства и старые юные девы. Зелёные, левые, красные и никакие – домой. Домой, ибо вы отстали, и я вас почти не вижу, убыстрите взмахи вёсел, долой отсюда, долой.

Странно вам, что я плачу? Но это вода морская. К морю лицом, друзья. Глядите, глаз не спуская.

Пауза

Покшт: Френк, повернись ко мне. Плачу и не замечаю. За нами нет никого. На том и кончаю.

 

Писк, повторявший сердечный ритм Сали, становится непрерывным

 

 

ЗАНАВЕС



1искаж. БАСАНАВИЧЮС (Basanavičius) Йонас (1851-1927), литовский общественный деятель и учёный. Труды по древней и средневековой истории Литвы. Собрал и издал 9 томов народных сказок и песен. Организатор Литовского научного общества (1907). Один из отцов-основателей Литовской республики (здесь и далее прим. пер.).

2Варвара Радзивилл (Барбора Радвилайте), Марта (Морта), Бирута (Бируте), Анна (Она) – персонажи литовской истории и драматургии, жены или дочери великих князей (соответственно) Сигизмунда-Августа, Миндовга, Кейстута.

3 Из стихотворения Саломеи Нерис «Без костёла», пер. Н.Астафьевой